Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

* * *

Рокот возник на грани слышимости — низкий, тяжёлый, отличающийся от гула генераторов и сирен, как басовая нота отличается от белого шума. Он нарастал, и вместе с ним нарастала вибрация — в асфальте под ногами, в воздухе, в грудной клетке.

Я поднял голову.

Из-за серых, рваных облаков, снижаясь по крутой глиссаде, выходил вертолёт. Жёлтый корпус с красным крестом на борту, четыре лопасти рубили мартовский воздух, и по мере снижения винт поднял с земли всё, что могло лететь: снег, грязь, мелкие камни, обрывки пластика, — закрутил это вихрем, и людям пришлось прикрывать лица руками и отворачиваться.

Машина села прямо на очищенный участок трассы, метрах в пятидесяти от перевёрнутой фуры. Лопасти замедлились, но не остановились, и тугой поток воздуха бил по спинам, как ладонь. Боковая дверь отъехала, и из чрева вертолёта посыпалась бригада медицины катастроф: трое в красных комбинезонах, с носилками-щитами и укладками. Быстро, молча, с отработанной экономией движений.

Старший бригады — женщина лет сорока, коротко стриженная, с лицом жёстким и собранным, как операционное поле перед разрезом — подбежала ко мне.

— Кто старший? — крикнула она, перекрывая рокот лопастей.

— Я. Мастер-целитель Разумовский. Муром. Триаж проведён, сортировка завершена.

Она кивнула. Профессионал узнаёт профессионала по первой фразе, как музыкант узнаёт коллегу по первому такту.

— Красная зона, — начал я, и говорил так, как диктуют сортировочные карты: кратко, точно, без эмоций. — Двое для вертолёта. Первая — пожилая женщина, легковушка у столба, закрытая травма грудной клетки, оскольчатый перелом четвёртого-пятого рёбер справа, напряжённый пневмоторакс, экстренная декомпрессия проведена, дренаж импровизированный, требует замены на штатный. Гемодинамика нестабильная.

— Вторая?

— Водитель фуры. Кабина, висит на ремнях. Травматических повреждений минимум, но отравлен нейротоксином неизвестной этиологии. Мидриаз, миоклонические судороги, розовая пена, мраморность кожи. Централизация кровообращения. Ему нужна токсикологическая реанимация, здесь я ничего не могу.

Старший бригады коротко скомандовала своим, и красные комбинезоны разделились: двое — к легковушке за бабушкой, один — к фуре, где спасатели МЧС уже срезали ремни безопасности, готовясь извлечь водителя.

Я стоял посреди этого управляемого хаоса и координировал потоки, как дирижёр координирует оркестр — взглядами, жестами, короткими фразами. Бабушку уложили на щит, зафиксировали, понесли к вертолёту. Водителя фуры вытащили из кабины — обмякшее, дрожащее тело, покрытое пеной и сажей, — уложили на вторые носилки, пристегнули и тоже понесли. Лопасти раскрутились, вихрь ударил по спинам, и жёлтый борт с красным крестом оторвался от асфальта, качнулся, набрал высоту и ушёл в серое небо, унося двоих самых тяжёлых туда, где им ещё могли помочь.

Рокот стихал, растворяясь в тумане.

Сквозь шум ко мне прорвался капитан ДПС. Он бежал от своей машины, придерживая фуражку рукой, и лицо его было мокрым — от пота или от тающего снега, летевшего из-под вертолётных лопастей.

— Мастер Разумовский! — крикнул он, тяжело дыша.

Сергей Карелин, Александр Лиманский

Лекарь Империи 19

Глава 1

— Троих взяли! — доложил полицейский.

Я не отрывался от контроля: рядом фельдшеры из петушкинской бригады грузили в реанимобиль стабилизированных пациентов из кафе, которых Вероника привела от кафе по тропинке через обочину.

— Где? — бросил я капитану, не оборачиваясь.

— Две фуры тормознули посты на подъезде к Владимиру! — Капитан говорил быстро, глотая окончания, как человек, привыкший докладывать по рации. — Водилы в отрубе, бились мордой о руль, машины чудом в отбойник ушли, встречку не задели! Третья улетела в кювет под Лакинском, перевернулась, но полосу не перегородила! Водитель жив, скорая уже там!

Три из четырёх. Я прикрыл глаза на секунду. Три из четырёх — это хорошая статистика, когда речь идёт о двадцатитонных бомбах, управляемых людьми без сознания. Три из четырёх — это сотни человек на встречной полосе, которые доедут до дома.

— А четвёртая? — спросил я.

Капитан помрачнел. Лицо его, и без того не отличавшееся жизнерадостностью, приобрело оттенок хирургического свинца.

— Ищем, — сказал он. — По камерам пробиваем. Ушла в сторону области, связи с ней нет.

Четвёртая. Где-то на трассе, в тумане, в мартовской серости — двадцать тонн стали, и за рулём человек, в чьей крови работает яд. Может, он уже вырубился. Может, фура стоит в кювете, и водитель бьётся в судорогах, пристёгнутый ремнём. А может, она летит по встречке прямо сейчас, и кто-то — семья с детьми, автобус, «Газель» с фельдшерами — видит в тумане надвигающуюся стену синего тента и понимает, что свернуть некуда.

Я не мог на это повлиять. Не мог дотянуться, остановить, вылечить на расстоянии. Это было за пределами моих рук, моего Сонара, моей Искры — за пределами всего, чем я располагал. И осознание собственного бессилия ударило больнее, чем любой из ударов за сегодняшний день.

— Ищите, — сказал я капитану. — Быстрее.

Он кивнул и побежал обратно к машине, снова прижимая рацию к уху.

Я повернулся к каретам скорой помощи. Задние двери реанимобиля из Петушков были открыты, и внутри фельдшеры подключали капельницы пациентам из кафе. Покровская «Газель» стояла рядом — в ней уже лежали двое из микроавтобуса: студенты, которых спасатели извлекли первыми, пока болгарки резали крышу над зажатыми.

Вероника стояла у реанимобиля, проверяя фиксацию капельницы на руке матери невесты. Движения её были точными, но замедленными — как у хирурга на шестом часе операции, когда мозг ещё работает, а тело начинает отставать. Она подняла голову, и наши глаза встретились.

Я подошёл к ней. Провёл ладонью по лбу, стирая пот. Ладонь была грязной, в крови и саже, и я, вероятно, оставил на лбу тёмный след, но мне было плевать. Организм работал на таких остатках ресурса, что эстетика перестала существовать как категория.

— Всё, — сказал я. — Здесь мы сделали максимум. Едем с ними в Петушки. В тамошней больнице им понадобится помощь — местные лекари с таким токсином ещё не сталкивались.

Вероника посмотрела на меня. Долгим, усталым, профессиональным взглядом, в котором читалось одновременно: «ты еле стоишь», «я тоже еле стою» и «поехали».

— Садись в кабину, — сказала она. — Я буду сзади, с пациентами.

Я кивнул. Обошёл реанимобиль, открыл дверь кабины и тяжело опустился на пассажирское сиденье рядом с водителем. Ноги подогнулись, и тело, получив наконец горизонтальную