Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я потянулся по нити привязки.

Мысленно, без движения, без усилия мышц, одним лишь направленным намерением. Нить привязки. Тонкая, золотистая, постоянная, связывающая мастера и фамильяра с момента первой встречи. Должна была лежать на периферии сознания, тёплая и ощутимая, как пульс на запястье.

Фырк. Фырк, отзовись.

Я тянулся. Искал. Ощупывал внутреннее пространство — то пространство, где обычно жил фамильяр, где мерцала его маленькая, ехидная, трёхсотлетняя сущность, откуда доносились комментарии про «двуногих» и «орехи» и «отвратительный запах человеческих внутренностей».

Пусто.

Я потянулся сильнее. Дальше. Глубже. Туда, где нить привязки крепилась к якорю, к той точке в астральном пространстве, где моя Искра соприкасалась с его сущностью, где два живых существа были сплетены энергетическим узлом, развязать который мог только один из двоих или смерть.

Нити не было.

Нить просто отсутствовала. Не оборвана и не повреждена, а стёрта, словно её никогда не существовало. На том месте, где она всегда лежала зияла пустота.

Фырк.

Молчание.

Фырк!

Молчание. Глухое.

Впервые за всё время я был абсолютно один. Заперт в темноте, в мёртвом теле, лишённый рук и глаз, голоса и Искры, оставленный фамильяром.

Один.

Темнота стояла вокруг и в ней не было ни звука.

Глава 8

Здесь звука не было.

Совсем. Ни фонового шума крови в ушах. Ни далёкого гула сосудов. Ни пульсации в висках. Ни дыхания, ни стука сердца, ни скрипа кровати подо мной. Мозг привык к этому постоянному внутреннему аккомпанементу настолько, что его отсутствие било больнее любого крика.

Я попытался считать.

Старый трюк из ординатуры — когда стоишь на ассистенции по шестому часу, и мозг плывёт от усталости и бликов от бестеневой лампы, нужно начать считать секунды. Ровно, отчётливо, по методу разведчиков: «тысяча один, тысяча два, тысяча три». Каждое «тысяча» — ровно одна секунда. Ритм возвращает контроль. Ритм — это якорь.

«Тысяча один».

«Тысяча два».

«Тысяча три».

На «тысяча сорок семь» я сбился. Не потому что забыл, а потому что не понял — я только что произнёс «семь» или произнёс его минуту назад, и между «шестью» и «семью» уже прошла вечность? Время в этой темноте не текло.

Оно отсутствовало, как отсутствовало всё, кроме зажатого в черепной коробке сознания.

Начал снова.

«Тысяча один. Тысяча два. Тысяча…»

Сбился на «сто четыре».

Мое тело лежало на больничной койке, и на нём, вероятно, было одеяло. И подушка, подложенная под шею. И катетер в кубитальной вене, по которому что-то капало. И электроды кардиомонитора на коже груди.

Я знал это умозрительно. Как знают анатомию по учебнику.

Но не чувствовал. Одеяло не давило на грудь, матрас не упирался в лопатки, тёплая ладонь Вероники, которая, я был в этом уверен, держала мою правую руку, не ощущалась вообще.

Ничего до меня не доходило.

Мозг был отрезан от тела так же чисто, как отрезается сухожилие скальпелем при работе по Оппелю. Разрыв полный, без перемычек.

Я — живой труп. Заживо погребённый в собственном черепе. Это не кома. Это даже не запертый человек в классическом смысле. Это ад, в котором даже нельзя сойти с ума до конца — потому что для полноценного сумасшествия нужны хотя бы галлюцинации, а у меня отобрали и их.

И тогда меня прорвало.

Я мысленно забился. В невидимые стены черепа. В границы парализованных нервов. В глухую, бархатную, непробиваемую темноту, со всех сторон обступившую сознание. Я рвался наружу, выл беззвучно, потому что голоса не было. Колотил пустотой, потому что кулаков тоже не было.

И ничего… ничего! Не поддавалось под ударами.

Ярость полоснула изнутри.

На себя.

Дурак. Хирург с опытом, знающий о трансдермальной абсорбции всё, что вообще можно знать.

На алхимика, собравшего этот отвратительный, бинарный коктейль. На того, кто придумал зарядить придорожное кафе так, чтобы посетители уходили оттуда живыми бомбами с часовым механизмом в крови. Кто бы ты ни был, зараза, — я найду.

Если выберусь. Если.

Нет! Не «если»! Когда.

Злоба рвалась наружу и не находила выхода, потому что выхода не существовало. Она металась внутри черепа, как загнанная крыса в железной бочке, билась о стенки, рикошетила, ранила саму себя и не унималась.

Выпустите меня. Выпустите! Выпустите, выпустите, вы…

Эхо не отвечало. Эха не было. Крик умирал в точке возникновения, не долетев даже до собственных ушей.

В какой-то момент ярость начала выжигать сама себя. Паника не исчезла, но она провалилась глубже, улеглась на дно сознания и замерла там, свернувшись, готовая подняться при первом же толчке.

Я повис в темноте, опустошённый.

И впервые с момента, когда понял, что заперт, услышал очень тихий, очень далёкий, очень знакомый голос.

Не снаружи.

Снаружи по-прежнему был вакуум.

Изнутри.

Хирургический, холодный, язвительный голос самого себя прежнего.

Ну и что ты бьёшься, Разумовский? Даст это тебе что-нибудь? Поможет пациентам? Вытащит тебя? Нет. Тогда прекрати истерику и начни думать. Ты же лекарь. Ты умеешь это — думать, когда кругом ад.

Я не ответил ему. Пока не мог.

Но темнота сжалась чуть плотнее, отгораживая меня от собственной паники, и в этой новой плотности появилось место, в котором можно было хотя бы попытаться начать сначала.

* * *

Через сутки.

В палате интенсивной терапии Петушинской ЦРБ воздух густел от усталости и лекарств. Он стоял плотный, осязаемый, и каждый вдох давался тяжело, словно приходилось проталкивать в лёгкие густую, пыльную вату.

Светящийся циферблат на стене показывал два часа ночи. Двадцать четыре часа и одна минута с того момента, как мастер-целитель Илья Разумовский упал на пол маленькой ординаторской, и жизнь всей команды разделилась на «до» и «после».

У изголовья койки сгорбилась Вероника.

За сутки она похудела — не фигурой, конечно, так быстро не худеют, а лицом. Кожа на скулах обтянулась плотнее. Под глазами залегли не синяки, а тени, похожие на мазки серой акварели. Губы растрескались, потому что она забывала пить.

Волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, и из пучка выбились пряди, обрамлявшие лицо.

Правая рука её держала правую руку Ильи. Двадцать четыре часа. Без перерыва.

За этот промежуток к ней трижды подходили — Тарасов, Зиновьева, потом Коровин, вернувшийся из кафе. Каждый говорил почти одни и те же слова: «Ника, иди отдохни, поспи хотя бы два часа, мы подежурим». Каждому она отвечала одним и тем же: «Нет». Тихо, коротко, не объясняясь и не срываясь на надрыв. Просто «нет». И рук не разжимала.

На столике у койки остывал