Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

ощущалось то самое внутреннее свечение, которое я в первые месяцы жизни в новом теле воспринимал как выдумку, а потом, после разговоров с Фырком, научился опознавать как Искру.

Она обычно располагалась примерно в центре груди, чуть ниже сердца, и пульсировала мягким, ровным теплом. Дышала вместе со мной.

Сейчас там был… лёд.

Не пустота, как на месте нити привязки к Фырку. А именно лёд — плотный, стеклянистый, холодный, сковавший обычно тёплое свечение в замороженный монолит. Я ощущал его как хирург ощущает пальпируемое образование в брюшной полости: не видно, но чувствуется плотность, форма, границы.

Катализатор сработал как диэлектрик. Как лёд на поверхности аккумулятора, не дающий току проходить. Искра не угасла, но она была изолирована. Заперта в собственной оболочке, лишённая возможности вытекать наружу, питать меридианы, работать.

Ощущение, если переводить в понятную физиологическую аналогию, было похоже на то, что бывает у ишемической конечности: ткань ещё жива, но кровоток отсутствует, и если не восстановить его в ближайшие часы — начнётся некроз.

Мне нужен путь. Хоть один. Капилляр. Микроскопический обход.

Хирургия — это часто искусство обхода. Артерия закупорена — накладываем шунт. Кишка спаялась — делаем анастомоз «конец в бок». Жёлчный проток перекрыт — выводим стому. Если прямая дорога перекрыта, обходная всегда найдётся, надо только знать анатомию.

Астральной анатомии я не знал.

Зато знал Фырк. Точнее, знал бы, если бы отзывался. Фырка не было. Нить привязки по-прежнему зияла пустым местом в моём сознании, и я решил пока об этом не думать, потому что думать об этом было страшно настолько, что угрожало вернуть недавно улёгшуюся панику.

Позже. Сначала путь наружу. Потом разберёмся, куда делся бурундук.

Я начал методично, с хирургической усидчивостью, ощупывать ледяной монолит изнутри.

Не пробиваться насквозь — это было бы глупо и расточительно, силы в заблокированной Искре и так оставалось немного. А искать трещину. Микротрещину. Дефект в кристаллической решётке, неровность на поверхности монолита, точку, в которой лёд тоньше, чем везде.

Это работа, известная любому хирургу, когда-либо искавшему свищевой ход или затаившееся инородное тело в толще тканей. Нужна усидчивость. Нужна вера в то, что дефект есть. Нужно не паниковать, если первые десять проходов ничего не дают.

Первые десять проходов ничего не дали.

Двадцатый тоже.

На тридцатом я нашёл.

Тонкая, почти неуловимая линия неровности — примерно там, где в физиологии проходит блуждающий нерв, парасимпатический ствол, единственный из черепно-мозговых нервов, уходящий в грудную полость.

Может, поэтому: блуждающий — самый автономный и устойчивый к центральным поражениям, самый «наш», глубинный. Если где-то внутри меня осталась хоть капля самостоятельной работы, то именно здесь.

Я налёг на трещину сознанием.

Не силой — силой бы я её только закрыл. А тонким, направленным, методичным давлением, каким накладывают шов на стенку предсердия: мягко, чтобы не проткнуть, прочно, чтобы держало.

Лёд не поддался.

Я налёг сильнее.

Не поддался.

Я не пациент на столе. Я хирург на столе. А значит, должен сам себя оттуда вытащить.

И проткнул.

Будто одним мысленным движением затолкал в микроскопическое отверстие всё, что оставалось от меня: злость, волю, профессиональную ярость, страх за Веронику, которая сейчас сидела где-то рядом и держала меня за руку, не зная, слышу ли я её. Всё это вместе, сплавленное в точку, с силой, какую невозможно развить мышцами, но которую можно собрать усилием чистого намерения, — ринулось в трещину.

Лёд хрустнул.

Тонко, как хрустит тонкая корочка на луже ранним октябрьским утром, когда наступаешь на неё ногой.

Трещина разошлась.

Не на всю толщу, но достаточно, чтобы через неё пробился тонюсенький, игольчатый лучик свечения наружу.

И тогда темнота дала трещину.

Пик.

Очень далёкий, искажённый, как сквозь толщу воды.

Пик.

Ещё один.

Пик… пик…

Кардиомонитор!

Мой кардиомонитор, над моей же головой, считающий удары моего сердца, — впервые за сутки пробившийся ко мне через толщу сенсорной блокады.

Я чуть не закричал от радости, беззвучно, только внутри. Это был первый внешний звук с момента, как я очнулся в темноте. Первое подтверждение того, что снаружи существует мир.

А через секунду к писку добавились голоса.

Смазанные, неразборчивые, доходящие до меня обрывками, как по плохой связи.

Я здесь. Я слышу. Я тут.

Внутри, под ледяным панцирем, Искра вздрогнула и замерцала — слабо, прерывисто, но живо. Трещина расходилась сама по себе теперь, миллиметр за миллиметром, и через каждый новый миллиметр ко мне приходил новый фрагмент внешнего мира.

Я хотел крикнуть: я здесь, я здесь, слышите меня?

Не смог. Язык по-прежнему молчал. Веки не подняться.

Но я был здесь.

И именно в этот момент пик… пик… пик… на мониторе… изменился.

Глава 9

Зиновьева стояла у монитора, когда это началось.

Тарасов за её спиной разбирал на столике набор для установки центрального катетера, он собирался менять периферический доступ, потому что периферика за сутки инфузионной терапии начала подводить. Тарасов ругался вполголоса. Не на катетер, а просто так, чтобы занять мышцы лица и не думать.

— Саша, — позвал он, не оборачиваясь, — ты как смотришь на то, чтобы добавить кортикостероиды в большей дозировке? Пульс-терапия метилпреднизолоном? Если это постишемическое воспаление, мы его хоть частично снимем.

— Думала об этом, — ответила Зиновьева, глядя на экран. — Риск кровотечения на гепарине. Но…

Она не договорила.

Кривая ЭКГ на мониторе, которую она вполуха слушала в фоне сутки, дрогнула.

Одиночная экстрасистола. Широкая, уродливая, с сильно смещённым сегментом ST, вылезшая поверх нормального комплекса как искажённая тень. За ней пошла длинная, тревожная пауза, а потом второй такой же комплекс. И третий.

Зиновьева напряглась всем телом.

— Глеб.

Тарасов обернулся на тон её голоса. Тон, которым реаниматолог не предупреждает, а констатирует. Два шага до монитора он сделал раньше, чем успел опустить набор для катетера.

На экране разворачивался срыв.

Широкие комплексы хаотично нарастали по частоте. Двести в минуту. Двести двадцать. Двести пятьдесят. На верхней границе частотной шкалы зелёная кривая вдруг сорвалась не в ровный ритм, а в пляску, в судорожные, беспорядочные колебания, в которых не распознавалось ни одного нормального зубца. Мелкие зубцы дрожали на экране, и на глазах становились всё мельче и чаще превращаясь в бесформенное волнение линии.

Звук изменился.

Размеренное «пик… пик… пик…» оборвалось, превратилось в тревожный, частый, панический сигнал — «пипипипипипипи» — и через три секунды уступил место сплошному, непрерывному, визжащему тону. Высокому, металлическому, невыносимому.

Плоская линия на экране. Изолиния. Остановка.

— Фибрилляция желудочков! — голос Зиновьевой сорвался на то, на что он срывался у