Питер Грант - Бен Ааронович

– Да вашу мать, я представляю отдел убийств! – донесся ответный рык сержанта Стефанопулис. Четыре пары лестничных пролетов отнюдь не улучшили ее настроение, и она свалилась на нашу голову, словно уведомление о задолженности по налогам. Несколько секунд буравила взглядом Найтингейла, затем осторожно, чтобы не испортить криминалистам улики, прошла туда, где на плиточном полу распростерлось тело Тигры. Из раны на голове натекла лужа крови, теперь она почернела и лаково блестела в свете уличных фонарей.

Оглядев тело, Стефанопулис повернулась ко мне.

– Неужели еще один? – устало вздохнула она. – Ты бы поосторожнее, парень. Такими темпами отдел профессиональных стандартов скоро внесет твой телефон в список любимых номеров.

И, сощурившись на Найтингейла, спросила:

– А вы, сэр, что думаете?

– Совершенно очевидно, сержант, – сказал Найтингейл, указывая тростью на тело, – что он убит неизвестным лицом или лицами. Я бы сказал, стреляли с крыши или с верхнего этажа вон того здания.

Стефанопулис даже не глянула, куда он показывал.

– Кто он такой? Есть догадки на этот счет?

– Боюсь, никаких, – пожал плечами Найтингейл. – И сомневаюсь, что у него остались друзья или родственники.

Это означало, что никто не будет поднимать шум, не станет добиваться расследования и не потребует выдачи тела. Которое, соответственно, большей частью окончит свой земной путь в лаборатории доктора Валида.

С крыши я спускался примерно час, после чего привычно сдал одежду и ботинки криминалистам. По моим прикидкам, к ним уже перекочевала почти вся моя обувь. Наши с Найтингейлом руки исследовали на предмет остатков пороха. Потом мы вышли на улицу, и нас развели по разным автомобилям для дачи предварительных показаний. Когда Стефанопулис наконец отпустила нас с миром, было три часа ночи и даже Сохо словно бы выдохся.

Кэфри и его десантники нырнули в переулок, выходящий на Бродуик-стрит. Я оказался прав насчет микроавтобуса, это был белый «Форд Транзит» с явно фальшивыми номерами.

– Нам неохота платить за въезд в центр, – пояснил Фрэнк, когда я спросил. – Но с этим автобусом все абсолютно законно, он принадлежит брату моей жены.

Его ребята тем временем где-то добыли мне черные джинсы, темно-серую толстовку с капюшоном и надписью АГРО поперек груди, а еще пару простецких кроссовок. Теперь можно было избавиться от защитного костюма, который выдали криминалисты. От джинсов исходил едва уловимый запах машинного масла, и я заподозрил, что они вместе с толстовкой находились в сумках и служили прослойкой для гранат, чтобы те не стукались боками.

Найтингейл терпеливо ждал под промозглой моросью, пока я переоденусь. Я уже собирался выходить, но Фрэнк Кэфри остановил меня, положив руку на плечо.

– Нам надо убраться отсюда до рассвета, – сказал он.

– Не беспокойтесь, – ответил я, – мы скоро закончим.

В свете уличных фонарей Найтингейл выглядел совсем изможденным, мертвенно-бледным. Под глазами темнели круги, он отвернулся, пытаясь это скрыть, и я заметил, как он время от времени ежится. Но лицо было спокойным.

– Пойдете первым, сэр?

Он молча кивнул и смерил меня долгим холодным взглядом. Потом сказал:

– Когда я брал вас в ученики, то думал, что смогу защитить от необходимости принимать определенные… решения. Теперь я вижу, что был неправ, и прошу меня простить. Однако чего вы, черт побери, добивались?

– Пытался выполнить свой долг констебля в соответствии с присягой и Законом о правах человека, – ответил я. – А точнее, с его статьей номер два, которая касается права на жизнь и гласит, что если уж мы лишаем жизни какого-то бедолагу, то он хотя бы имеет право на быструю и безболезненную смерть.

– Это если учесть, что под определение «человек» у вас подпадают и вампиры с химерами?

– Тогда, сэр, давайте передадим это дело в суд, а еще лучше, попросим Парламент изменить сам закон, – сказал я. – А решения принимать – это же совсем не наше дело, верно? Мы ведь просто копы.

– Питер, а будь они безобразными, вы бы так же о них пеклись? – с горечью спросил Найтингейл. – В мире есть много самых отвратительных существ, наделенных разумом и способностью говорить. Интересно, встали бы вы на их защиту столь же решительно?

– Возможно, и не встал бы, – ответил я. – Это бы доказало мое малодушие, но отнюдь не неправоту.

– Я полагаю, что конкретно Симона и ее сестры в период с 1941 года по настоящее время убили или искалечили в общей сложности около двухсот двадцати человек. А ведь у них у всех тоже было право на жизнь.

– Я хочу сказать, что мы не можем просто закрыть глаза на этот закон.

– Очень хорошо, – кивнул шеф, – предположим, нам удалось их арестовать и один бог знает каким образом предъявить обвинение в…

– …причинении смерти по вопиющей неосторожности, сэр, – закончил я. – Думаю, было бы вполне логично, если бы они через несколько лет – скажем, двадцать – обратили внимание, что ничуть не старятся, а их ухажеры периодически отбрасывают коньки.

– Они скажут, что ничего такого не помнят, – возразил Найтингейл.

– И я поверю им, сэр, – сказал я. – Это будет означать, что они страдают расстройством психики, согласно определению Закона о психическом здоровье от 1983 года, и поскольку представляют очевидную угрозу для общества, мы в соответствии с параграфом 1.35 этого закона можем изолировать их и поместить в безопасное место, для ухода и лечения.

– А что будет, когда они проголодаются? – спросил шеф. – Или вы полагаете, будет более гуманно заставить их умирать от голода?

– Мы не знаем, умрут ли они, – пояснил я. – Возможно, их обмен веществ просто придет в норму. А если не сработает, придется их накормить. Много им не надо, ведь больше одной жертвы в год никогда не бывало.

– И вы готовы этим заниматься всю оставшуюся жизнь?!

– Но нельзя же прикончить кого-то просто потому, что так удобнее! – воскликнул я. – Все ваши друзья, чьи имена выбиты на стене, ради чего они погибли, если не ради этого?

Найтингейл отшатнулся, словно его ударили.

– Я не знаю, ради чего они погибли, – ответил он. – Тогда не знал, не знаю и теперь.

– Зато я знаю, даже если вы успели забыть. Они погибли потому, что верили: есть другой выход, пусть даже и не пришли к согласию насчет того, какой именно.

По взгляду Найтингейла было видно: он отчаянно хочет мне верить.

– На свете нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться. Ну неужели вы правда думаете, что мы с вами и доктором Валидом ничего не придумаем? Может