Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

сердце успокоилось, он задышал глубоко и размеренно. Поэт сидел в полумраке, понурив голову, и думал о природе андатов и о том, на что он сейчас дал согласие. Камень и серое снежное небо словно выпили из него жизнь. Наконец Маати поднялся. От холода его руки побелели, а пальцы на ногах ничего не чувствовали.

Ученицы собрались на кухне. Стены были исписаны строками пленения – Эя набросала три или четыре варианта, не похожих друг на друга ни структурой, ни выражениями. Увлеченная работой, она едва взглянула на Маати, наскоро изобразила позу гостеприимства и тут же снова развернулась к нему, уже с тревогой. Ирит, весело болтая, усадила его возле очага, вручила пиалу с чаем. Большая и Маленькая Ке беседовали о разнице увечий, наносимых мечом и молотом. В других обстоятельствах этот разговор было бы страшно слушать. Вандзит блаженно улыбалась, на коленях у нее сидел Ясный Взор. Маати жестом попросил Эю продолжать, она подчинилась, но с какой-то странной неохотой.

Горячий чай пах весной, в жаровне пылали угли. Голоса окружающих были полны решимости и надежды, никто не унывал, но тут Маати встретил взгляд черных глаз андата, и на сердце снова стало тяжело.

После урока все разошлись, на кухне осталась только Вандзит – она кормила андата грудью, тугой от молока. Маати направился в свою комнату. Непонятно почему, но он чувствовал себя совсем разбитым и еле волочил ноги. Как он и надеялся, у его двери ждала Эя.

– Вы делаете успехи, – сказал поэт. – Мне понравилось решение, которое предложила Ирит.

– Да, в этом что-то есть, – согласилась она, входя за ним в комнату.

Маати опустился в кожаное кресло и вздохнул. Эя раздула угли в очаге, подсыпала щепок и положила сверху кривую дубовую ветку. Взяла стул, села рядом с поэтом.

– Как продвигается работа? – спросил он.

– Неплохо.

Она взяла запястья Маати, посидела, глядя куда-то поверх его левого плеча, потом отпустила правую руку и начала сжимать кончики его пальцев.

– Эя-кя?

– Не обращай внимания. Это привычка. Работу я скоро завершу. Хочу попробовать еще кое-что, но это уже мелочи.

Пол-ладони она говорила о трудностях, касавшихся определений, смыслов и длительности ее пленения. Маати слушал, покорно позволяя себя осматривать. За окном опять пошел снег, с белого неба летели серые хлопья. Поэт не смог бы их различить, если бы не Вандзит.

– Согласен, – кивнул он, когда Эя закончила и одернула его рукава. – Ты думаешь…

– Все будет готово еще до Ночи свечей, но есть одна сложность. Нам нужно уехать отсюда. Лучше всего в Утани, Патай тоже сойдет. Мы с тобой можем отправиться в путь завтра утром, остальные догонят.

Маати рассмеялся тихонько.

– Не вини себя, Эя-кя. Я понимаю, почему ты отпустила Ашти. Не волнуйся. Даже если она и рассказала о нас кому-то, стоит им сюда сунуться, Вандзит их ослепит и мы легко сможем улизнуть. Сила андата…

– У тебя больное сердце. А здесь нет ни трав, ни бани. Я ничем не могу тебе помочь, – ответила она устало.

Маати почувствовал, как улыбка сползла с его губ. В глазах Эи задрожали слезы. Поэт изобразил позу отрицания.

– У тебя плохой цвет лица, скачет пульс. Твоя кровь загустела, стала темной. Такая у меня работа, дядя, – замечать признаки болезни и делать выводы. Сейчас я смотрю на тебя и вижу человека, чья кровь течет все медленнее.

– Не выдумывай, все со мной хорошо. Я просто не выспался. Уж ты-то должна понимать разницу между недугом и усталостью.

– Я не…

– Я здоров! – выкрикнул поэт, хлопнув по подлокотнику. – Нельзя нам бежать прямиком в пасть зимы. Ты больше не целительница. Забудь об этом. Ты поэт, спасительница народа.

Она взяла его руку и стала нежно гладить. Оба молчали, и в комнате наступила тишина, лишь пламя потрескивало да ладонь чуть слышно шелестела по коже. Одна слеза все-таки выкатилась, оставив на щеке Эи черную дорожку. А Маати и не замечал, что она подводит глаза сурьмой.

– Ты самая драгоценная из моих учениц, – тихо сказал он. – В мире не было еще поэта важнее тебя.

– Я просто женщина. Работаю изо всех сил, но я устала, а тьма вокруг все сгущается. Если не могу справиться со всеми бедами, дай помочь хотя бы тебе.

– Со мной все будет хорошо. Я уже не молод, но умирать пока не собираюсь. Вот закончим пленение, и тогда вози меня хоть по всем баням Империи, я слова против не скажу.

По щеке Эи пробежала еще одна слеза. Маати осторожно промокнул ее рукавом.

– Не тревожься. Если хочешь, я буду отдыхать побольше. Притворюсь, что мои кости хрупкие как стекло. Тебе нельзя отвлекаться и думать обо мне. Люди Хайема – вот кому нужна твоя забота.

– Можно мне съездить в Патай за травами?

– Нет, нельзя.

– Тогда пошлем за ними Большую Ке. Не могу же я стоять в стороне и ничего не делать.

– Ладно-ладно. – Маати примирительно поднял руку. – Подождем до утра и поговорим с Большой Ке. А может, завтра ты поймешь, что я переутомился, и мы забудем об этом.

Его слова ничуть не успокоили Эю. Наконец она ушла. Стемнело, и Маати стало совсем тоскливо. Он был как чужой в этом притихшем, неподвижном мире.

Сына он потерял, друзья стали врагами. В целом мире не найти человека, к которому относились бы с таким презрением. Эя, конечно, ошибается. Сейчас он здоров, но пройдет время, и его одолеют недуги. Все смертны. Большинство уходит в забвение, а тех немногих, кто остается в истории, не всегда вспоминают добрым словом.

Маати поднес к пламени очага ночную свечу. Фитилек загорелся, воск зашипел, капая на угли. Поэт взял свою книгу, сел поближе к огню и начал читать.

Я, Маати Ваупатай, – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое.

Это уже неправда. Поэтов трое, и одна из них – женщина. С тех пор как его перо начертало эти строки, мир изменился. А сколько еще из того, что написал Маати, устарело, невозвратно кануло в прошлое? Он медленно читал, следя за ходом своих размышлений. Свеча лила на бумагу теплый свет, буквы уплывали вглубь страниц, словно те были гораздо больше и находились где-то вдалеке. Пламя грело ноги, превращая твердое дерево в пепел мягче снега.

Старый поэт не ожидал, что в его книге столько желчи. В этих строках, подумал он, сквозит ненависть. Вряд ли Маати вкладывал ее в слова намеренно, и все же, сидя наедине со своим больным сердцем, он ясно видел, что она там есть. Он