Гражданская война - Виктор Сергеевич Мишин

На площади у вокзала ожидал автобус, нам предложили забираться и усаживаться, что и было проделано нами вполне непринужденно.

– Ворон, а куда? – шепнул на ухо Ванька.

– Сейчас увидим, – пожал я плечами.

Действительно, увидели. Везли нас в Кремль. На въезде заставили все же сдать оружие, но далеко не все, обыскивать не стали, ну а мы спокойно утаили вторые пистолеты. Ивана Копейкина отделили от нас, попросту потребовав следовать за двумя провожатыми. Нас же повели по знакомому коридору. Уж не к Кобе ли?

– Здравствуйте, товарищ Воронцов! Ви не устали с дороги? – Ух ты, как он заботится. Черт возьми, все никак не привыкну, что вот так запросто общаюсь с самим…

– Устали, товарищ Сталин, но, думаю, дело срочное, поэтому потерпим, – не рисуясь, я просто честно ответил.

– Это хорошо.

Будущий лучший друг всех детей указал левой, негнущейся рукой, с зажатой между пальцами папиросой, на большой диван, стоявший вдоль одной из стен его кабинета.

– Мне необходимо поговорить с вами, ваши товарищи подождут в соседнем кабинете.

Последние слова Сталина были обращены к провожатому, тому самому крепкому мужику в коже. Мои архаровцы, а я уже считал Крайнова и Пашкова «своими», покинули кабинет.

– Ви отлично справились с заданием, что поставила перед вами партия большевиков. Даже перевыполнили его, за что отдельное спасибо. Не ломайте голову о том, как я узнал о вашем приезде. Все просто, из Воронежа сообщили, когда ви сели на поезд. Я хотел поговорить с вами о… – Сталин взял паузу. – О ваших так называемых видениях. Антон Иванович мне красочно описывал их, но мне хотелось бы послушать лично. Каждый человек воспринимает информацию с той спецификой, к которой сам относится. Товарищ Деникин – военный, а значит, мыслит именно как военный. Мне бы хотелось послушать и взглянуть на это под другим углом.

– С чего начать, товарищ Сталин? – просто спросил я, не уточняя, что именно ему докладывал Деникин.

– Начните с самого начала, с того момента, как ви оказались здесь, в нашей, так сказать, реальности.

Оп-па! Это как? Он что же…

– С какого момента? – голос мой предательски дрогнул, а взгляд, наверное, был как у школьника. Что поделать, не могу я на равных вести себя с этим человеком, слишком глобальная и значимая в истории фигура, чтобы я с ним как с приятелем общался. Это вон с Фрунзе я был легок в общении, тот, кстати, как-то умеет расположить к себе собеседника. Но со Сталиным…

– После неоднократных бесед с бывшим генералом Деникиным у меня сложилось впечатление, что ви несколько упростили подачу информации. Такой объем знаний о будущем невозможно объяснить каким-то видением…

Мля, вот это умище! Ведь он просчитал меня на раз-два.

– Вы правы, товарищ Сталин. – А я вот в лоб тебе сейчас все вывалю, да посмотрю, как ты воспримешь. – Год моего рождения – тысяча девятьсот восьмидесятый, из будущего я…

Привезли нас в Кремль в районе трех часов дня, а уходил я от Кобы в восемь утра! Через час от начала беседы Виссарионович распорядился о размещении новеньких в казарме, Терещенко был и вовсе отправлен домой, причем машиной, а мы с будущим генсеком, устроились за чаем с большим количеством бутербродов. Форма последних немало позабавила меня. Булка хлеба, разрезанная вдоль, а к ней колбаса копченая, типа краковской, также распиленная вдоль. За время беседы не раз мысленно похвалил того, кто их резал, за такой объем пищи, пригодилась. Правда, мелькала на задворках мысль о том, что не хотелось бы узнать, из кого эта колбаса. Сейчас голодно, а тут такие деликатесы.

Манера беседы мне понравилась. Не было каких-то хаотично заданных вопросов, скорее всего возникавших у этого очень умного человека. Сталин очень внимательно выслушал меня, обо всех моих похождениях с первой минуты и до сегодняшнего момента. Его интересовала даже моя служба во время войны, никогда бы не подумал. А вот потом начался, скорее, допрос, чем беседа, хоть и выглядело все это именно беседой. Сталина в данный момент не интересовали техника и научные открытия из будущего, его интересовало – настоящее. Поначалу я еще размышлял, говорить ли ему все, что я сделал, но позже решил, что скрывать нет смысла. Когда я рассказал, как убил английского посла в Петрограде, а также господ Родзянко, Милюкова и Керенского, Сталин кивнул вполне одобрительно, заметив, что Керенский действительно сильно помешал бы реализации их плана по захвату власти. Но когда я признался в ликвидации Троцкого…

– Ви поступили очень неосмотрительно, молодой человек, очень! – кажется, Коба даже разозлился. – Лейба был очень умен и точно принес бы пользу делу революции. Он прекрасный оратор и умел завести и организовать народ…

– Решившись на этот поступок, я сто раз подумал, товарищ Сталин, и принял решение. Все заслуги этого человека достигались и оплачивались лишь одним, товарищ Сталин, – жизнями тысяч наших людей. Сомнения, конечно, были, куда без этого, но все же… Считаю, что сделал правильный выбор. Этому человеку, по его же собственному признанию, всегда было плевать на простых людей. Он сравнивал в своих мемуарах граждан России с обезьянами. Ему не нужны были изменения в жизни граждан нашей страны, его волновало лишь одно – сам процесс. Этот человек жаждал разрушить весь мир, а это, уж я-то точно знаю, невыполнимо.

– Все это спорно, в текущей обстановке нам очень не хватает умных людей и их знаний.

А вот узнав о Деникине, Сталин меня похвалил, сказав, что, если бы генерал оказался по другую сторону баррикады, большевикам точно пришлось бы сто крат труднее. А то я не знал, Деникин очень серьезный противник. В известной мне истории его подвело лишь снабжение, с военной точки зрения он все делал очень хорошо.

Дошли мы в разговоре и до судьбы Копейкина. Сталин лишь повторил слова Фрунзе, что дело Старого будет расследовано и решение не будет предвзятым. Мое мнение он выслушал спокойно и сказал, что оно будет учтено.

– Как ви думаете, товарищ Воронцов, вы сможете обезвредить эту группу диверсантов?

Под утро мы уже обсуждали наши текущие проблемы.

– Мы будем стараться, товарищ Сталин. В том числе и для этого мне здорово бы пригодился опыт Копейкина.

– Найдите их, ви умный человек и должны понимать, что наше дело сейчас в очень серьезной опасности. Ми не боимся умереть, но боимся потерять результаты революции, которых добились большим трудом, – резюмировал Сталин. – Было бы очень печально умереть именно сейчас, когда страна в таком положении и работы непочатый край. Да, это недопустимо. Нам поверили. За нами пошли миллионы людей, и