Игрок - Дмитрий Шимохин

уперся рогом — боится, вишь, что кладку ему при пробивке порушим. Трясется над своим сараем, будто над невестой. С ним еще толковать и толковать.

Тут же влез Грачик:

— Патент выправили. Свидетельство о благонадежности от полиции есть. Трактирный сбор внесли. На днях доктор нагрянет — стены на плесень смотреть. К его приходу известкой все выбелим, комар носа не подточит.

Старик выложил на пустую бочку замусоленный листок с колонками цифр.

— Вот, гляди. Ушло на мебель дубовую да самовар воронцовский, ведерный. Осталось всего ничего. А впереди еще посуда, ложки-плошки, котлы кухонные.

Я скользнул взглядом по цифрам, кивнул. Расклад понятный.

Митрич покосился на плотников, понизил голос:

— Тут вот еще что, Сеня. Заходил намедни Никифорыч.

Лицом я не дрогнул. Внутри — щелкнуло.

— Это еще кто?

— Околоточный местный. Понюхал, попытал: что, мол, за заведение, кто хозяин. Я бумаги ему под нос — все чин по чину, придраться не к чему. Он вроде и рад бы прицепиться, да не за что. — Митрич пожал плечами. — Троячок ему сунул, на всякий. Взял и отвалил.

— Митрич, все по уму, — кивнул я. — Вернусь, к приставу наведаемся, познакомимся.

— Понял, — кивнул старик.

Кот стоял рядом, слушал, мотал на ус. Хорошо.

Я запустил руку за пазуху, выудил пачку ассигнаций, те самые триста рубле, и шлепнул на бочку рядом с листком.

— На стройку. Дымоход, посуда, оклады. Хватит покамест.

Митрич сгреб деньги мозолистой лапой, размашисто перекрестился и упрятал за пазуху.

— Понял, Пришлый.

Я повернулся к Коту.

— Заходи сюда через день. Смотри, как движется, помогай, если что.

Кот подобрался, кивнул.

Отведя пацана к дальней стене, подальше от Митрича с Грачиком, я вытащил из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. Сунул ему в ладонь.

— Держи. Адрес стряпчего, Марка Давидовича, на Моховой. Совсем беда придет — беги к нему. Скажешь: от Тропарева, с делом. Он поймет. По расчету с ним, когда уже я вернусь, хотя… — задумался я. — Денег на всякий оставлю. Сам видишь, какие расходы, но скоро будет готово, и пойдет заработок.

Кот развернул было бумажку, но я накрыл ее рукой.

— Без нужды не суйся. Время у него дорогое, каждый час — деньги. Но, ежели петля на шее затянется, он тебя из любой ямы вытащит, черта в суде святым выставит. Понял?

Пацан кивнул. И спрятал клочок.

Мы двинулись к выходу. Митрич проводил до ступеней, придержал за локоть.

— Сеня. Ты там, в дороге-то, поберегись. Город чужой, народ лихой. Всякое бывает.

— Знаю, Митрич, — усмехнулся я. — Я осторожный.

— Осторожный он, — проворчал старик. — Все вы осторожные, покуда за жабры не возьмут.

Наверху снова хлестнуло морозом. Обратно к конке шли молча, Кот привычно на полшага сзади.

Я покосился на него. «Растет. Год-другой — и сам будет дела ворочать, без моей указки. В одиночку всю махину не сдюжить, надорвусь».

Дождавшись конку, мы поехали в приют.

На место подошли уже впотьмах. Дежурный отпер калитку, зевая во всю пасть.

В коридоре повеяло теплом и щами. И мы с Котом двинули прямиком на кухню — брюхо подводило с самого утра.

Даша хлопотала у плиты. Заслышав шаги, обернулась, мазнула по мне взглядом и тут же уткнулась обратно в котел. Молча зачерпнула, поставила перед нами две миски дымящихся щей, положила по ломтю ржаного.

Коту — как всем. А в мою миску поверх капусты легла увесистая мозговая кость с мясом.

Я взялся за ложку.

Кот покосился на мою миску, потом на Дашину спину, только хмыкнул под нос и налег на еду.

«Опять двадцать пять. Сохнет девка, слепому видно. Надо с этим что-то решать, а то доиграемся. А что решать? Ей пятнадцать, мне тоже. Помягче с ней надо, но чтоб без глупостей. По-братски».

Даша у плиты загремела ухватами и заслонкой громче, чем требовалось. Спиной ко мне, шея красная до самого платка.

Ели молча, слаженно работая ложками. Горячее падало в желудок, развязывало стянутый морозом узел под ребрами. Кость я обглодал до блеска, выбил мозг о край стола, намазал на хлеб.

— Спасибо, Даш, — обронил, поднимаясь.

Она кивнула, не оборачиваясь. Плечи чуть дрогнули.

И тут, перекрывая кухонный гомон, ударил колокол, созывая на вечернюю службу. Приют ожил, зашаркал, потек к молельне людской лавиной.

Я встал в задний ряд, привычно.

На аналое темной глыбой возвышался отец Иона. Заговорил, и поставленный баритон поплыл под сводами, доставая до последнего угла.

Служба тянулась. Малышня в передних рядах переминалась, шмыгала, косилась по сторонам. Я крестился и кланялся, где положено, — не выделяясь, но и не усердствуя сверх меры.

— … аминь.

Орава выдохнула с облегчением и хлынула к дверям — шаркая, толкаясь, спеша в тепло дортуаров.

Я двинулся было со всеми. Но короткий, властный жест приковал меня к месту.

— Арсений. Задержись.

Пришлось остановиться. Молельня пустела, гул шагов стихал за дверью. Мы остались вдвоем.

Иона сошел с возвышения, встал напротив. Не вплотную — но взгляд держал прямой, тяжелый.

— Где был? — обронил он ровно. — И где ночевал? На вечерней службе тебя не было, и на утренней тоже.

Ответил, не отводя глаз:

— У опекунши, батюшка. Анна Францевна вывела меня в свет, к князю Мещерскому. Долг перед благодетельницей — отказать не мог. После у нее задержался, там и заночевал.

Иона смотрел не мигая.

— В свет, — глухо повторил он. — На бесовские пляски.

— На раут, батюшка. Она за меня отвечает пред Богом и людьми. Я ее воспитанник.

Священник молчал.

— Гордыней от тебя тянет за версту. В воскресенье жду на исповедь.

— Буду, — коротко бросил я.

Иона отвернулся к аналою — разговор окончен.

Я вышел.

«Прицепился. Ну и черт с ним. Хоть в лицо роет, честно, не из-за угла. Уши у него в приюте свои завелись, кто-то шепчет. Но кто? Ладно, разберусь. А исповедь гори она огнем. Схожу. Не впервой».

На чердаке уже вся расселась. Кто на матрасе, кто на ящике, кто на полу, поджав ноги. Восемь пар глаз уставились на меня. Ждали.

Яська не выдержал первым. Подкатился под самый бок, задрал мордочку:

— Сеня, ну! Ты обесцял! Где был-то? Ноцевать не пиходил!

— У Анны Францевны, — уселся я возле печки. — Она меня в свет вывела. На бал.

Чердак ахнул.

— На бал⁈ — Яська аж подпрыгнул. — К