Игрок - Дмитрий Шимохин

документалки, из тех, что при Союзе не крутили. Про Тухачевского, про Курскую дугу, про финскую. Лежал я на продавленном диване, курил, смотрел.

И в один вечер, в феврале кажется, крутили большой документальный про Зимнюю. Про то, чего в школе нам не говорили. Как долбились в Карельский перешеек, как ложились роты за ротой, как обходили доты, ловили кукушек на деревьях.

И там был портрет, черно-белый и старый. Военный в парадной форме, взгляд прямой. Волосы уже седые, зачесаны назад. Скула узкая, треугольная. Прищур холодный.

Диктор назвал имя. Финская или немецкая фамилия, длинная, в голове тогда не задержалась. Что-то на «М», что-то на «гейм». Линия Маннергейма.

Лицо запомнилось. А потом всплыло и остальное — из тех же передач, из книжек. Генерал русской армии, а после — главком финский. Тот, кто держал северное кольцо вокруг Ленинграда. Пока город жрал столярный клей и вымерзал по квартирам, пока по Ладоге под бомбами тащили полуторки с мукой — этот стоял на севере и держал. Своей рукой. Линия его имени. И вот теперь он сидит передо мной. Только без седины. Живой. Рыжеватый пух вдоль щек. Плечи развернутые.

Двадцать один. Двадцать два от силы. Еще юнкер.

Помню, я тогда затянулся, выпустил дым в потолок и подумал: 'Хорошо стоял, зараза. Умел стоять". Уважал я его тогда — как солдат уважает крепкого врага. Через стекло экрана, через полвека, легко уважать. Труднее — когда этот враг сидит от тебя в двух шагах и просит работу

В горле пересохло, ладони вспотели, а глаз начал дергаться в нервном тике.

«Спокойно, тише».

Только вот перед глазами все стоял тот черно-белый портрет из телевизора.

Феофилактович что-то говорил ему. Гость отвечал ровно, коротко. Голос спокойный, чуть-чуть — самую малость — с подтяжкой на согласных.

Я откинулся на спинку стула и откашлялся.

Феофилактович обернулся, поправил пенсне.

— Простите, — коротко склонил я голову в сторону гостя. — Я не расслышал вашего имени. Задумался. Как вас зовут?

Юнкер повернулся ко мне, оглядел и тут же покосился на директора вопросительно. Мол, у вас так принято?

Феофилактович кашлянул в кулак и пояснил:

— Арсений Иванович Тропарев воспитанник нашей попечительницы и мой помощник.

Уголок рта юнкера дернулся едва заметно, и он снова повернулся ко мне.

Приподнялся. Потянул сюртук вниз за полу — привычным жестом.

— Густав Маннергейм. Юнкер второго года Николаевского кавалерийского училища.

Внутри все гудело.

«Он. Точно он. Никаких сомнений».

Пальцы у него — успел разглядеть — длинные, узкие. А сапоги, начищены — по-настоящему, в блеск, в отражение. Но носы уже сбитые, старые. Кожа мягкая, продавленная. Тот случай, когда чистота спасает.

Юнкер поймал мой взгляд на его сапогах и не смутился. Как будто говоря: смотри, если интересно. Мне скрывать нечего.

«Держать себя умеешь. Бедный, но гордый».

Феофилактович просиял и полез в бумаги.

— Прекрасно, Густав… — директор запнулся, поправил пенсне, — простите, как ваше отчество?

— Карлович, — ответил ровно.

Феофилактович записал. И снова полез рыться в рекомендации.

Я поправлял манжету и пытался припомнить еще что-то но не получалось.

— Ну-с, Густав Карлович. Расскажите нам о себе.

Юнкер поднял взгляд, сначала на директора, потом покосился на меня.

Я откашлялся.

— Простите, Густав Карлович. Один вопрос.

Юнкер повернулся. Не всем корпусом — только головой, на неполный оборот. Плечи оставил на месте.

— Прошу вас.

— Как вы, собственно, о нашей нужде узнали?

Он подумал секунду. Не долго, но заметно. Как будто выбирал, какой из ответов правдивее.

— Один товарищ обмолвился, — сказал ровно. — Юнкер моего же курса. Он давал уроки в семье на Литейном, там мать семейства принимает у себя дам вашего попечительского совета. Кто-то из этих дам говорил, что в приюте князя Шаховского ищут учителей. Товарищ мне и передал.

— А почему сам не пошел?

— У него уже есть уроки. Он пошутил тогда — говорит, сходи попробуй, авось возьмут.

Мол, вот так и вышло. Ничего кроме случая.

Я кивнул.

— И вы решили сходить.

— Решил.

— Почему?

Он вдохнул через нос, глубоко.

— По денежным обстоятельствам.

Сказал ровно. Не отвел глаз, не покраснел. Просто констатировал факт, за который ему было неприятно, но который имел место.

— Понимаю, — коротко ответил я.

Юнкер чуть расслабился. Видимо, ждал от меня сочувствия либо колкого взгляда. Не дождался ни того ни другого. Отпустило.

— Позволите еще?

— Прошу вас.

— Что именно вы преподавать намерены?

— Русскую словесность я взять не смогу.

Феофилактович тихо-тихо вздохнул.

Юнкер уловил.

— Могу объяснить, — быстро добавил он.

— Объясните.

— По-русски я говорю не так давно. Рос на шведском и немецком. Читал Пушкина только в переводе. Гоголя — в оригинале, но со словарем. Разбирать с воспитанниками грамматику родного языка… — он подбирал слово аккуратно, — было бы недобросовестно. Я споткнусь там.

Я приподнял брови.

— А что тогда сможете?

— Немецкий. Французский. Оба свободно, и говорил, и читал с детства. — Он задержался на секунду, будто прикидывая, стоит ли называть. — Шведский. Если понадобится. Финский тоже, но, полагаю, вам он ни к чему.

— Ни к чему, — согласился я.

— Гимнастику могу. Фехтование. Верховую езду — если будут лошади. — Тут по его лицу пробежала тень, потому что лошадей в приюте не было и в помине, и все трое в комнате это понимали. — Историю военного дела. Основы фортификации, если желаете.

Феофилактович поднял глаза от бумаг.

— Голубчик, а Ломоносов? Державин? Кто у нас грамматику вести будет?

— Ваш словесник, полагаю, — ровно ответил юнкер. — Я на его хлеб не претендую.

Директор моргнул.

Меня чуть не разобрало на улыбку. Юнкер только что сказал старику, что понимает: приют ищет одного словесника, а это не он. И одновременно предложил себя как второго учителя, по своим предметам. Тонко. Не унизился, не переуступил и место себе оставил.

Я устроился на стуле поудобнее.

— Сколько раз в неделю сможете приходить?

— Два раза на неделе — если удастся согласовать со внеклассными часами в училище. И в субботу и воскресенье, нас часто отпускают в увольнительные. Больше не смогу. — И потом добавил: — И только до мая. В мае сбор с обязательным присутствием. Летом производство в чин и распределение в полк. Куда именно — сейчас неизвестно, но, вероятнее всего, вне Петербурга.

Феофилактович заметно расстроился.

— Шесть с половиной месяцев,