Игрок - Дмитрий Шимохин

class="p1">Кузнецов пошел рассказывать. Ровно, без надрыва. Владимирская губерния. Семинария в Муроме. Восьмой класс закончил в позапрошлом году. В священники не пошел — по здоровью и по устремлению духа. Устремление было учить, а не служить. Год состоял репетитором у купчихи Морозовой в Кинешме. Ушел, поскольку матушка занемогла, и он повез ее к брату в Петербург. Матушку схоронил осенью. Живет у брата. Ищет место.

Все без единого лишнего слова.

«Мужик крепкий», — отметил я про себя.

— Что предложите нашим воспитанникам, Афанасий Петрович?

Он повернул голову. Не удивился, что вопрос от меня. Принял обстоятельство — и все.

— Русскую словесность. С азов и до старших. Церковнославянский, если необходимо. Отечественную историю. Закон Божий, ежели у вас нет своего учителя.

— Закон Божий у нас… — начал я и осекся.

Иона. Отец Иона у нас Закон Божий. И на свое место никого не пустит, даже мыслью.

— Закон Божий у нас ведет отец Иона, — вставил Феофилактович.

Кузнецов кивнул. Не расстроился, не обрадовался.

— Тогда словесность и история.

— По какому учебнику ведете словесность?

— Стоюнина, — ответил не задумавшись. — Стоюнин, Галахов. По грамматике — Кирпичников. Из чтений — Пушкин, Крылов, Гоголь, Никитин, Кольцов. С младшими — Ушинского, если позволите. Родное слово.

Феофилактович просветлел.

— А по методике? — Тон директора — это тон директора, а мне надо свое увидеть.

— От простого к сложному. Сначала читать вслух. Много читать. Потом пересказ по вопросам. Потом своим языком. Грамматика — с примерами из того, что прочли, не отдельно.

Говорил спокойно.

— А с шалунами?

Он подумал.

— Строго, но по делу. Крику не переношу — ни своего, ни ученического. Крик — это признание бессилия. Есть иные способы. Дисциплина держится не палкой, а тем, что ученик понял: учителю от него надо не покорности, а работы.

Хорошо сказал.

Феофилактович задал еще несколько формальных вопросов: жалованье, часы, где живет, как добираться. Кузнецов отвечал ровно, коротко. Про жалованье назвал сумму на треть ниже той, что мы держали в уме. Не торговался. Назвал — и посмотрел.

Я ждал, что директор обрадуется и согласится. Но Феофилактович был не таков. Сделал вид, что записал, покивал и попросил гостя подождать — «мы, знаете, еще встречаемся с одним-двумя кандидатами, надобно всех выслушать, для порядка».

Кузнецов кивнул.

— Понимаю. Буду ждать вашего решения.

Поклонился обоим — сначала директору, потом мне.

— Всего доброго, господа.

Взял папку, шапку и пошел к двери. У самого порога задержался и обернулся.

— Владимир Феофилактович. Ежели решите отказать — прошу, откажите скорее. У меня брат с семьей, я их стесняю. Мне важно знать, куда двинуться.

— Всенепременно, Афанасий Петрович, — заверил директор. — В понедельник у вас будет ответ.

— Благодарю. — И ушел.

Феофилактович откинулся в кресле. Впервые за утро с довольным лицом.

— Ну-с, Арсений.

— Ну-с, — хмыкнул я, повторяя за директором.

Мы посмотрели друг на друга.

— Берем, — сказал он.

— Берем, — согласился я.

— И жалованье он себе сам сбавил. Не хотел бы я его тем ронять, но… — Директор покивал.

— И не роняйте. Положите ту сумму, что держали в уме. От трех рублей не обеднеем, а он сможет от брата съехать.

Феофилактович пристально посмотрел на меня.

— Знаете что, Арсений Иванович.

— Что?

— Я вам сегодня уже говорил, что вы страшный человек. Ежели повторю сейчас — сам себя за язык буду тянуть. Так что не повторю.

— И на том спасибо, — улыбнулся я.

— Но подумаю про себя, — уточнил он спокойно.

— Думайте, Владимир Феофилактович. Это дело хозяйское.

Дверь снова стукнула. Ипатыч сунул голову.

— Владимир Феофилактович, веду?

Директор коротко выдохнул, поправил пенсне, вернулся в рабочую позу.

— Проси.

Вошел человек другого пошиба.

Под шестьдесят. Ростом невысок, плотен. Пальто хорошее, но старое. Воротничок повытерся. Пуговицы не мельхиор, а простое железо, но начищены до сияния.

Шапка тоже старая, но крепкая. В руке трость. Лицо круглое, породистое. Нос картошкой, но не мясистый — крепкий. Бакенбарды седые, стриженые, ровные. Глаза серо-голубые и внимательные.

Держится, как держатся отставные, с той особой аккуратностью, будто каждый шаг еще проверяют на устав.

— Здравствуйте, милостивые государи, — сказал ровным, немного хрипловатым голосом. — Матвей Иваныч Скарятин, титулярный советник в отставке. Позвольте побеспокоить.

Феофилактович привстал.

— Прошу, прошу, Матвей Иванович.

Скарятин снял шапку и положил на угол стола. Сел ровно.

Скользнул по мне взглядом. Задержался на полсекунды дольше, чем полагалось бы. Вернулся к директору.

— По какому предмету, Матвей Иванович? — Феофилактович разложил чистый лист.

— По истории. Всеобщей и отечественной. По географии, ежели нужда. При казенной службе двадцать три года, из них семь — сверх службы — вел вечерние классы для писцов при департаменте. — Говорил спокойно, без хвастовства, будто перечислял мебель. — Классы по истории. Метод — по Иловайскому, с разбором первоисточников по мере возможности.

Феофилактович записывал.

Я слушал молча.

— Ученики у вас какие? — спросил Скарятин сам, дождавшись, пока директор запишет.

— Разные, Матвей Иванович. От десяти до пятнадцати. Часть с улицы. Без гимназической подготовки.

Скарятин кивнул.

— Понятно. Тогда не Иловайский. «Русская история для народа» Соловьева. Проще и без давления.

— А по всеобщей?

— Виноградова, упрощенное издание. Начнем с античности, если позволите. Дети хорошо принимают греков и римлян — там простые фигуры, ясные конфликты. С Египтом и Вавилоном сложнее, там нужно географическое воображение.

— А по методике, Матвей Иванович? — решил спросить я.

Он повернулся ко мне. Без удивления, что вопрос от мальчика. За плечами казенная служба — там всякое видали.

— Историю не заучивают, — сказал спокойно. — Историю рассказывают. Мой метод — рассказ и вопрос. Рассказываю пятнадцать минут. Потом три вопроса. Не по датам — по смыслу. Ответить должен каждый, хоть одним словом. Дальше короткое чтение из хрестоматии. Потом снова рассказ. Так до конца занятия.

— А даты?

— Запоминают по необходимости. Пятнадцать основных за курс. Остальное в справочнике. Забить голову цифрами — не образование. Образование — понимать, почему случилось.

Я кивнул.

Феофилактович просиял снова.

— И жалованье?

Скарятин назвал сумму. Ту же, что Кузнецов, точь-в-точь.

— Много ли часов в неделю сможете?

— Четыре занятия. Утренние. По вечерам привык уже к покою — годы. Если утро вам подходит — располагайте.

— Утро подходит, — быстро сказал