Игрок - Дмитрий Шимохин

делает успехи. Прервать занятия на неделю — потерять месяц. А в дороге, напротив, можно заниматься с удвоенным усердием. Дорога, мадам, дисциплинирует. Никаких отвлечений.

— Стало быть, едете, — покивала она, а глаза внимательные такие.

— Еду. Почитаю своим долгом-с.

Анна Францевна отпила. Не торопясь. Потом перевела взгляд на меня.

Секунды три смотрела.

Я уже прихлебывал чай с самым невинным лицом, на какое был способен. Сирота сиротой. Сижу, никого не трогаю, ложечкой даже не звякаю.

Все она поняла и вновь улыбнулась уже намного шире, но вслух сказала ровно:

— Что ж, мсье Дюбуа. Признаться, вы меня обрадовали. Я уж собиралась искать человека на стороне, а чужому доверия нет.

— Мадам. — Француз приложил ладонь к груди и склонил голову. Сама скромность.

— Тогда к делу. — Она отставила чашку, и голос сменился. Кончилось чаепитие, началась канцелярия. — Поедете в пятницу. Утренним, с Николаевского вокзала. Билеты первого класса возьмет Степан, завтра же. Вам, мсье Дюбуа, надобно что-то уладить перед отъездом?

— Уроки перенести. Управлюсь, — кивнул он своим мыслям.

— Извольте управиться к четвергу. Теперь ты, Арсений.

— Слушаю, — изобразил я почтение и внимательность.

— Бумаги твои готовы, с этим проблем нет. — Она загибать пальцы не стала, но по голосу слышалось: список в голове давно готов, по пунктам. — Остановитесь в «Славянском базаре». Я отпишу — вас встретят. Никаких постоялых дворов и меблированных комнат, и слышать не желаю.

«И городовые, поди, там рядом и швейцар, который каждого гостя в лицо помнит. Спасибо, Анна Францевна, удружила. Ладно. Решаемо».

— Думаю, недели вам управиться хватит, — вынесла вердикт опекунша.

— Хватит, — ответил я. — Могилу матушки навещу, панихиду закажу. Город посмотрю.

— В следующую субботу жду обоих обратно. Мсье Дюбуа, на вас корреспонденция: через день — письмо или телеграмма. Доехали, здоровы, где стоите.

— Всенепременно, мадам, — тут же закивал Дюбуа.

— Деньги на дорогу выдам в четверг. На гостиницу, на стол, на извозчиков… — она глянула на меня, — и на панихиду, отдельно.

— Благодарю, Анна Францевна.

— И последнее.

Она поднялась. Мы с французом вскочили следом.

— Мсье Дюбуа. Идите, вас Степан проводит. Мне с воспитанником еще парой слов перекинуться надо.

Француз раскланялся.

— Мадам, мсье Арсений. — И уплыл. Дверь притворилась, тихо стало.

Анна Францевна подошла к окну. Постояла спиной.

— Он отказал мне, — сказала она не оборачиваясь. — А сейчас у него педагогический долг проснулся.

Я промолчал, прикидывая, как выруливать.

— Что ты ему сказал? — в голосе Анны Францевны прозвучали стальные нотки.

— Нашел слова, — вырвалось у меня.

— Какие? — требовательно спросила она.

— Обыкновенные. Что учеба в дороге не прервется. Что человек он надежный, а с чужим я намаюсь.

Она обернулась.

— Арсений. Мне пятьдесят четыре года. Почти всю жизнь я слушаю, как мужчины рассказывают о своем долге. — Она подошла ближе. — От чего проснулся у него?

— Э-э-э, может, от совести? — Вышло весьма нелепо и, даже можно сказать, смешно.

Секунду она смотрела мне в глаза. Потом покачала головой — медленно, почти с восхищением:

— Бесенок и есть.

— Так я пойду собираться? — кивнул я на дверь.

— Ступай. — Она уже отвернулась к окну. — В четверг к обеду быть здесь. С вещами.

У двери меня догнало:

— Арсений.

— Да?

— В Москве — никаких карт! И никаких историй, о которых мне потом расскажут чужие люди.

— Понял, — закивал я.

— Врешь, — констатировала она, со вздохом. — Но хоть запомни!

Отвечать я уже не стал, только поклонился и, развернувшись, направился на выход.

Степан подал пальто, проводил до дверей. На дворе уже темнело, мороз прихватывал за уши. Поймал ваньку и покатил в приют.

Добрался уже в сумерках. Дежурный запустил меня внутрь.

В коридоре тянуло теплом и ужином. Ноги сами свернули на кухню.

Даша орудовала у плиты. Две девчонки помладше гремели мисками у лохани, третья резала хлеб. Увидели меня — стихли.

— Сень, ужинать будешь? — Даша уже тянулась за миской, не дожидаясь ответа.

— Буду. — В три шага я оказал у стола и сел. — А вы чего такие?

Девчонки переглянулись и прыснули.

— А то ты не знаешь. — Даша поставила передо мной миску. Каша, а поверх — шкварки. Всем шкварки, а мне горка. — Владимир Феофилактович днем приходил. Сказал… — она запнулась, — сказал, жалованье нам кладут. Мне семь рублей. Девочкам по пять. Как настоящим.

— Ну. Заработали — получайте. Все честно.

— Это ты придумал, — констатировала она.

— С чего взяла? — ухмыльнулся я.

— С того. — Даша отвернулась к плите, загремела заслонкой. Шея над платком порозовела. — Владимир Феофилактович отродясь бы не додумался. Он добрый, да у него все «так заведено».

Девчонка у лохани — мелкая, с косичкой — осмелела:

— Сень, а правда, что нам теперь и расчетная книжка будет? Как у больших?

— Наверняка, что заработала — все в книжку.

— Ой, — сказала другая и уронила миску в лохань. Подняла, прижала ее к груди. — А я маменьке на могилку оградку справлю. Копить буду.

Стало тихо. Только каша побулькивала.

— Справишь, — сказал я. — Пять рублей в месяц — к лету и справишь, — поддержал я ее начинание.

Даша через плечо глянула на меня. Так, что я предпочел уткнутся в миску и заработал ложкой.

«Ох, девка. Не смотри так».

Доел. Кость обглодал, мозг выбил о край стола, намазал на хлеб — Даша уже и кость научилась подкладывать так, будто случайно вышло.

— Спасибо, Даш. Царский ужин, — протянул я.

— Иди уж, — буркнула она, но голос был довольный.

И тут ударил колокол.

Приют зашевелился, зашаркал, потек к молельне. Я привычно пристроился в задний ряд.

Отец Иона возвышался на своем месте. Повел службу — баритон поплыл под сводами, малышня в передних рядах засопела и завозилась.

Я крестился, где положено, кланялся, где положено, а глаза сами шли по своим.

Вон Яська — вертится, чешет затылок култышкой, ему Спица уже отвесил подзатыльник для порядку. Вон Бяшка уже оброс своими кудрями. Васян стоит столбом, крестится размашисто. Кот со своей вечной улыбочкой. Сивый в углу, к стенке плечом — нога до сих пор к вечеру ноет, а он молчит.