Игрок - Дмитрий Шимохин

«Стая!»

Иона с аналоя глянул поверх голов — прямо на меня. Я опустил глаза и перекрестился.

— … аминь.

Орава выдохнула и хлынула к дверям. Они в дортуары, а мы на чердак.

На чердаке все расселись по обычным местам. Печка гудела, Яська прилип к моему боку.

— Сень, а Сень. А лобята бают, к нам уцителей наблали. Взаплавду?

— Взаправду. Трех учителей и воспитательницу к девчонкам. С понедельника выйдут.

Чердак загудел.

— Это чему ж учить будут? — Спица подался вперед.

— Словесности. Истории с географией. А еще один — французскому, гимнастике и военному делу.

— Военному⁈ — Шмыга аж подскочил.

— Военному. Юнкер, кавалерист, без пяти минут офицер. Строй, дистанция, как карту читать, как местность. Фехтование, может, покажет.

Чердак взорвался.

— Саблей махать⁈

— Кто дурить будет — вылетит с занятий, юнкер шутить не приучен, — отрезал я.

— Да мы!.. Да чтоб я!.. — Шмыга захлебнулся от возмущения.

— А французский на кой? — Упырь скривился. — Мы ж не господа раскланиваться.

— И манеры эти, — поддержал Бяшка. — Вилочки-ложечки. Тьфу.

Я обвел их взглядом. Не спеша.

— Не господа, говоришь.

— Ну, — напрягся Упырь.

— А ну, напомни мне, кем ты летом ходил. Забыл? Так я напомню. Доходяга с Лиговки. Щипал мелочевку по карманам. Портки на веревке, вши строем, жрали хорошо если раз в день.

Народ начал переглядываться.

— Все так ходили, и я такой ходил. А теперь глянь на себя: сытый, обутый, в теплом. При деле, при копейке. Года не прошло.

Промолчал народ.

— Так с чего ты взял, что через год-другой тебе французский не понадобится? Ты знаешь, где будешь? Может, с купцами за одним столом. А может… — я усмехнулся, — может, кто из вас, обалдуев, и гимназию осилит.

— Гы, — сказал Васян. — Гимназию.

— А там, глядишь, и институт, — улыбнулся я.

— Институт! — заржал Спица. — Васян в институте! Хвосты крутить там.

— Ага, — тут же подхватил Шмыга, — благородных девиц!

Чердак лег.

Васян побагровел, сгреб Шмыгу за шиворот, но и сам уже ржал в голос.

Яська катался по полу дрыгая ногами:

— Васян-девица! В плятьице!

— Я те дам плятьице, клоп! Я тебя сейчас сам наряжу!

Чердак взвыл по новой.

Я переждал, пока отсмеются.

— Значит так. На французский и манеры ходят все. Не для красоты. Для дела: пригодится — будет, не пригодится — не отвалится. Гимнастика — все, дурь выгонять. А военное дело… — я выдержал паузу, и чердак подобрался, — военное дело для вас главное. Понятно излагаю?

— Понятно, — за всех ответил Кот.

— Тогда все. Кот — доставай шахматы.

Кот молча вытащил доску.

Расставили фигуры, стая стянулась кругом — смотреть у нас любили, хоть половина в правилах путалась до сих пор.

Кот двинул пешку, я ответил. Он подумал — и коня следом.

— Опять конем, — прошептал Шмыга. — Он завсегда конем.

— Цыц, — сказал Спица. — Не сбивай.

Игра шла, я разменял слона, подставил ладью — нарочно, проверить. Кот навис. Сопел. Ладью не взял — увидел вилку через два хода.

«Смотри-ка. Приметил».

— Долго думает, — зашептал Яська. — Сень, а цего он думает?

— Того и думает, что думает, — сказал Спица. — Учись, клоп.

Печка гудела. Фигуры стукали о доску.

Кот поднял на меня глаза:

— Шах.

— Вижу, — сказал я. И прикрыл короля пешкой. — Не мат еще, Кот. Далеко не мат.

Игра продолжилась, и через пару ходов уже я поставил Коту мат, а там и спать завалились.

Утро прошло как и всегда, завтрак и молитва у Ионы. После я схватил Кота и потянул на чердак.

— Кот я в пятницу я уезжаю в Москву. Ты будешь за старшего, — посмотрел я на него серьезно.

— Я? Уже? — уставился он на меня во все глаза.

— Ты, — усмехнулся я в ответ. — Разве непонял, когда к Митричу ходили. Сам же все слышал.

— Ну мало ли, — протянул он растерянно.

— Ладно, переваривай пока, я сейчас, — а сам спустился на черный ход под лестницу и, вытащив мешок с общаком, заволок на чердак.

Развязав завязки, аккуратно начал доставать из него нашу кассу.

Золотой лом — спиросовский, это Паланто переплавит и продадим потихоньку, нечего тащить. Потом украшения и наконец деньги.

Кот молча наблюдал за мной. Раскрыв саквояж, я полез внутрь, расстегнул клапан и, осмотревшись, подхватил холстину, начал туда складывать украшения, все аккуратно перевязывая, чтобы не дай бог не звякнуло. Укладывал в саквояж, переслаивая тряпицей.

— Держи, — кивнул на саквояж. — Подыми.

Кот поднял, качнул на руке.

— Тяжел.

— Книжки, — сказал я. — Ученый мальчик едет.

Кот хмыкнул. Поставил саквояж на пол.

Полез под матрас и вытащил револьвер. «Смит-Вессон» лег в ладонь, рука к нему привыкла.

«Нельзя тебя, родной. Слишком тяжел, да и, случись чего, жалко терять».

Спрятал обратно.

Из арсенала достал три «Бульдога», вороненых, новых, в заводском масле, и коробки патронов.

Взял один, осмотрел. Барабан ходил туго, без люфта. В ладони прятался почти весь — курносый, короткий, злой.

«Вот ты и поедешь».

Зарядил барабан, остальные — россыпью в мешочек, мешочек в саквояж и в тайник, который тут же закрыл.

— Теперь главное.

Кот подобрался.

Я кивнул на деньги:

— Давай считать.

И мы принялись за дело. Катеринки в одну стопку, четвертные в другую, десятки, пятерки, мелочь столбиками.

— Десять тысяч триста сорок ассигнациями, — сказал он наконец. — И серебром сорок два с полтиной.

— Это еще не все. — И я кивнул на стопку гербовой бумаги с вензелями и печатями. Кот перебрал по листу, шевеля губами.

— Двадцать шесть. По сто рублей кажный.

— Билеты государственного займа. Две тысячи шестьсот на бумаге — а трогать их нельзя вовсе. Номерные они, понесешь менять — сам на себя и донесешь. Пусть лежат.

Следом глухо звякнул холщовый мешочек. Развязал, высыпал на пол. Тяжелые кругляши раскатились, тускло отсвечивая.

— Считай и это.

Кот сдвигал монеты столбиками, приговаривая под нос.

— Империалов — двадцать. Голландских — полсотни ровно.

— Рублей на восемьсот золотом. Это на самый черный день.

Я отсчитал из общей стопки триста рублей, купюрами по двадцать пять, и убрал в