Игрок - Дмитрий Шимохин

Давидович посмотрел на меня долгим взглядом. — Своя фирма вам без надобности, Арсений. Своя фирма вас же и погубит. А вот люди при уважаемом лице, под его словом — это уже не бунтовщики. Верные слуги. Захотел барин груз отправить — послал своих. Вопрос один: где вам сыскать имя с весом. Чтоб за вас перед приставом заступилось да в министерстве прикрыло.

«Есть у меня такое имя. Ходит в темном шелке и зовет бесенком. Только знать ей про это рано. Ох, рано».

Вслух я повел плечом.

— Найдется.

Стряпчий усмехнулся, но выпытывать не стал. Не его ума дело — и он это понимал.

Я поднялся, оперся на трость. Дело того стоило, спору нет. Пусть отлежится, дозреет. Опять же, какой вариант лучше, второй или третий, есть над чем подумать.

— Спасибо, Марк Давидович. Дали пищу. Обмозгую, на бегу такое не решается.

— И правильно, что не на бегу. — Стряпчий проводил меня до двери. И придержал голосом: — А вы занятный молодой человек. Другой бы деньгами тряс, а вы слушаете, взвешиваете. С вами и работать боязно, и бросить жалко.

— Это комплимент? — улыбнулся я.

— Диагноз, голубчик, — хмыкнул он. — Ступайте.

Время уже подходило к полудню, и, поймав ваньку, я покатил на Литейный. Город тянулся мимо — серый, дымный, в снежной наволочи. Разносчик волок лоток с калачами, дворник скреб лед, где-то за углом надрывалась шарманка. Я прикрыл глаза и позволил себе не думать ни о чем.

К особняку сани подкатили в самый полдень. Степан принял пальто, отобрал трость.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. Господа учителя уж дожидаются.

Пришлось сразу идти к ним. Сперва латынь, а следом физика: я слушал вполуха. Математика шла легче — цифры мне всегда давались.

Учителя уходили довольные. Опекунша выслушала и кивнула благосклонно, повернулась ко мне, когда мы остались одни:

— Завтра уроки в тот же час, Арсений. Не вздумайте манкировать.

— Как скажете, Анна Францевна.

— То-то. — Она пригубила чай.

— Билеты куплены, так что отбываете в пятницу в десять часов, завтра ночуете здесь, и не забудьте про вещи, мой бесенок.

Я почтительно склонил голову и откланялся.

Когда Степан подавал мне пальто, за окнами уже синело. Обратно я ехал не спеша, глядя, как в доходных домах один за другим вспыхивают желтые окна, как фонарщик тычет шестом в газовый рожок на углу. К приюту добрался в сумерках.

В коридоре тянуло теплом и щами, но ноги сами свернули не на кухню, а в маленькую комнатушку.

Там стоял теплый полумрак, тихо было. У окна в углу Нюрка качала на руках кулек. Заслышав скрип двери, кормилица подняла голову.

— Тихо, только уснула, — шепнула она. Я подошел ближе. Из свернутого одеяльца торчал крохотный кулачок. Мария во сне чмокала.

Вспомнилось, как нес ее за пазухой через метель — синюю, окоченевшую, чуть дышащую. А теперь вон, щеки нагуляла.

— Как она?

— Слава богу. — Нюрка поправила уголок пеленки. — Ест справно, спит справно. Крепенькая растет. Терентий мой уж гордится, будто своя.

— Пусть гордится. — Я тронул кулачок мизинцем. Пальчики сжались цепко, рефлекторно. — Ишь, хватка. Может, действительно ваша и станет.

Нюрка смутилась, а глаза намокли.

— Как можно было ее такую бросить? Это же чудо, — тихо произнесла она себе под нос.

Я хмыкнул, постоял с минуту и вышел, беззвучно притворив дверь.

Раздался звон колокола. Приют зашаркал, потянулся к молельне.

Отец Иона возвышался на аналое темной глыбой, вел службу. Я крестился и кланялся, где положено, не усердствуя сверх меры.

— … аминь.

Орава выдохнула, хлынула к дверям. Я двинулся к нему, все-таки надо сообщить, а то по приезде начнет мозги крутить. Я у него и так, можно сказать, на особом контроле.

— Отец Иона, уезжаю я в пятницу в Москву на неделю. С опекуншей все сговорено. На могилу матушки — крест поправить да панихиду заказать.

Иона смотрел не мигая.

— Панихиду, — повторил глухо. — Дело богоугодное. Коли правда.

— Правда, батюшка.

— Гляди, Арсений. — Он подался вперед. — Мать помянуть — это к Богу лицом. А ты частенько к нему спиной стоишь, я вижу. Когда вернешься — на исповедь. Сполна.

— Приду, — коротко бросил я.

— С Богом. — Иона отвернулся к аналою.

«Все-то он видит, заноза в рясе. А матушку и вправду помяну, раз уж еду. Хоть чужая она мне».

Я поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. Наверху, у печки, было тепло и обжито — стая уже собралась.

Спица чинил картуз, тыкал иглой при свете. Васян точил какую-то железку.

Я обвел их взглядом. Пора.

— Значит так. Я в пятницу поутру уезжаю. В Москву.

Игла Спицы застыла над картузом. Васян перестал шоркать.

— А надолго? — протянул Шмыга.

— Неделя, а то и поболе. — Я вытянул ноги к теплу. — Пока меня нет, за старшего Кот.

Тишина. Печка потрескивала. Яська поднял мордочку, переводя глаза с меня на Кота.

— Кот, — обронил Спица.

Не спросил. Повторил, будто пробуя слово на зуб, и оно ему не понравилось. Отложил картуз.

— А чего сразу Кот-то?

— А чего нет?

— Да ничего. — Спица дернул плечом, багровый утюг на щеке пополз вверх. — Я с тобой тут с первого дня, почитай, оба приютские. — А ты Кота. Он чего, считает лучше моего?

Васян засопел, поглядывая то на меня, то на Спицу. Упырь у стены не шевельнулся. Шмыга подобрался — чуял свару.

Я не торопился. Дал тишине повисеть.

— Считаешь ты лучше, — согласился я. — Тут спору нет. Голова у тебя светлая.

— Так а чего…

— А того. Старший не тот, кто лучше считает. Старший — тот, кто в нужный час не сдрейфит и головы не потеряет. Кто своих из ямы вытащит, а не в яму заведет. — Я глянул на него в упор. — Помнишь, как вы в бордель намылились, а после вас крестьяне в тупике метелили?

Спица насупился.

— Ну, я ж привел, — буркнул Спица.

— Ты. А додуматься кто? Кто дал тебе возможность ноги сделать?

Спица покосился на Кота.

— Кот.

— Кот. — Я кивнул. И повернулся к рыжему: — А ты, Вася мерина взял и поехал. Медяков привез горсть, а чуть всех под монастырь не подвел. Забыл?

Васян побагровел, засопел в две