Игрок - Дмитрий Шимохин

— Анна Францевна, — протянул я.

— Да?

— Благодарю.

Она не ответила, только улыбнулась, а я направился на урок.

У двери задержался и перебрал в голове три-четыре захода. Ни один не показался надежным.

Толкнул дверь в библиотеку, возле стола кресле сидел Дюбуа.

— Bonjour, Arsène.

— Bonjour, monsieur Dubois.

Глава 9

Глава 9

— Прошу, Arsène. Нынче разберем сослагательное наклонение…

— Я бы хотел поговорить, мсье.

Рука француза замерла над книгой.

— Поговорить?

— Именно так. — Я кивнул.

Он опустился в кресло и сцепил пальцы на колене. Костяшки побелели — раньше, чем прозвучало хоть слово по делу.

«Ждал. С самого отказа ждал Анны Францены ждал, что я подниму эту тему».

— Ежели про Москву, — начал он, не дав мне открыть рта, — то мадам я уже ответил. Не могу-с. Обстоятельства.

— Знаю, — хмыкнул я.

— Ответ не переменится, мсье Арсений. — Подбородок пополз вверх. Гонор, куда ж без него. — Я обучаю вас, мадам Адельсон платит за это. Она просила — я отказал. Неужто воспитаннику отвечу иначе?

— Ответите.

— Отчего же? — В голосе звякнул вызов, но глаза уже бегали.

«Упрется, и вся Москва к чертям. Точнее, станет намного труднее».

— Оттого, что предложение у меня иное.

Дюбуа моргнул.

— И в чем разница?

— Двести рублей сверх того, что платит Анна Францевна. Из моего кармана, и только между нами.

Его кадык дернулся. Раз. Другой. Француз отвел глаза к окну, и губы у него зашевелились.

«Считай, считай. Двести — это тебе год уроков на стороне. С поклонами, с мигренями мадамочек, с их бездарными отпрысками».

Он резко выпрямился.

— Мсье Арсений. Я, чтоб вы знали, не продаюсь.

— Боже упаси. Кто ж вас покупает? Я нанимаю-с. Это другое, — не удержался я.

— Это софистика, — набычился Дюбуа.

— Это отличное предложение. Вы меня учите, Анна Францевна вам платит, я молчу. Так и живем — и никому не хуже. Теперь то же самое, только в Москве.

Про тот первый урок помнили оба. Про государя императора и про жандармов.

Дюбуа побледнел.

— Вы… — голос его сел, — вы держите меня за горло и называете это молчанием.

— Помилуйте. Держал бы за горло — вы бы уже чемодан собирали и спрашивали, когда едем-с. А я прошу. Вежливо. И кладу за это хороший гонорар.

— У меня обязательства в Петербурге. Уроки. Частные… и прочее.

— Неделя. Одна неделя, мсье Дюбуа. Уроки подождут, а прочее — тем более.

— И что же вам понадобилось в Москве, позвольте узнать? И почему я, могли бы подобрать и более сговорчивого. — Он прищурился, цепляясь за последнее. — Что там есть такого, чего нет здесь?

— Могила матушки.

Дюбуа осекся. Рот приоткрылся — и закрылся.

— Не знаю, как у вас в Париже, мсье, а у нас к этому отношение трепетное. Поклонюсь, панихиду закажу. Потом по городу погуляем. Вы при мне гувернером — я слишком молод для такой поездки в одиночку. А почему вы? Мы знакомы, да и в свет я вышел, язык надобен.

Он смотрел на меня. Долго. Чувствовал, что где-то его обвели, но не мог нащупать где. Все ведь чинно: сирота, могила, панихида, гувернер при воспитаннике. Придраться не к чему, а червячок внутри гложет.

— Мсье Арсений. Можете мне этого не рассказывать, — выдохнул он.

— Чего не рассказывать?

— Вот этого всего. Про матушку, про панихиду. — Дюбуа глядел мимо меня, в книжные полки. — Я так полагаю, у вас там… свое. И знать про это свое я не желаю. Об одном прошу — меня не впутывайте.

И почесал глаз. Тот самый, где недавно был фингал.

Машинально почесал — сам не заметил.

— Про матушку — правда. А насчет остального — не впутаю. Слово.

— Слово… — Он усмехнулся криво. — И что же мне там делать?

— Гостиница, обеды, прогулки. Меня поучите, — предложил я.

— А ежели мадам спросит, где были, чем занимались?

— Что видели — то и расскажете. А чего не видели — про то и рассказывать нечего.

Дюбуа помолчал.

— Двести, — проговорил он наконец. Тихо, себе под нос, будто пробуя на зуб. — Аванс?

— Половина перед отъездом, половина по возвращении.

— По приезде в Москву.

— По возвращении, мсье Дюбуа. Уж не обессудьте. Москва город большой, а вы человек увлекающийся.

Он поджал губы. Проглотил.

— По возвращении так по возвращении. И вот еще что, мсье Арсений, — тихо произнес он.

— Да?

— Я это делаю не ради денег, — гордо произнес он, приподняв подбородок.

— Разумеется, — кивнул я соглашаясь.

— Ради педагогического долга. Вам в дороге необходим присмотр, — произнес француз и поджал губы.

— Само собой, мсье Дюбуа. И я искренне рад, от всего сердца, что это будете вы.

«Еще бы я не был рад, он даже рад», — промелькнуло в голове.

— Ну-с. — Он выпрямился, одернул манжеты. Голос окреп, будто и не было ничего. — Сослагательное наклонение, Arsène. И я не намерен в будущем за вас краснеть.

Сослагательное наклонение мы добили за час. Дюбуа гонял меня по временам, поправлял, морщился, но без обычного унылого скрипа — голос у него сегодня летел. Двести рублей творят с людьми чудеса.

Когда время урока подошло к концу, я поднялся первым и указал на дверь.

— Месье Дюбуа, не желаете ли попить чаю?

— Всенепременно, Арсений, — кивнул он.

В дверь стукнули. Степан.

В малой гостиной уже пыхтел самовар. Опекунша сидела в своем кресле. Три чашки. Ждала, стало быть, обоих.

— Садитесь, господа. Как урок?

— Превосходно, madame! — Дюбуа сиял. — У Арсения выправляется произношение. Еще год — и парижанин не отличит.

— Год, — повторила Анна Францевна и посмотрела на него поверх чашки. — А неделя в Москве его не испортит?

Прямо в лоб, и француз закашлялся.

— Собственно, об этом я и хотел… — Он выпрямился. — Мадам. Я обдумал ваше давешнее предложение. Всесторонне обдумал. И пришел к заключению, что отпускать воспитанника в столь дальний путь без пригляда образованного человека было бы с моей стороны… педагогической небрежностью.

— Вот как, — протянула Анна Францевна с едва заметной усмешкой.

— Юноша