Игрок - Дмитрий Шимохин

от того и другого разом. Он к нам не подработку искать пришел, Владимир Феофилактович. Он пришел, потому что деваться некуда. Где он, будущий офицер, кавалерист, и где наш приют? Даже не смешно. И при этом умудрился не попросить ни разу. Отказался от того, чего не умеет. Не набил цену. Не разжалобил. Вышел с прямой спиной.

Отвернулся от окна.

— Вот за это и двадцать. За то, что человек в такой нужде — а себя не уронил. А главное за то что будет учить, тому что сам знает. Тому чего его научили.

Директор долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Страшный вы человек, — проговорил он тихо. — Я вам про это давеча уже сказал, да, видно, мало.

— Чем же на сей раз страшен? — не понял я.

— Тем, что вы людей насквозь видите. И платите — за то, что внутри, а не за то, что в бумаге. — Он вздохнул, обмакнул перо. — Это не по-купечески и не по-чиновничьи. Не знаю, по-каковски это вовсе.

— По-человечески, — сказал я. — Пишите двадцать.

Феофилактович склонился к листу. Перо пошло по бумаге, поскрипывая.

А я стоял у окна и думал уже о своем.

'Ну здравствуй, Густав Карлович. Ты про меня не знаешь ничего. А я про тебя — всё. И то, чего ты сам про себя ещё не знаешь. Ходи к нам. Учи моих волчат держать спину и читать карту. Бери мои двадцать рублей. А я буду на тебя смотреть — вблизи, каждую неделю.

Свидимся ещё. Не здесь и не так. И вот тогда — тогда и посчитаемся за всё. За клей столярный. За лёд на Ладоге'.

Дверь скрипнула. В щель просунулась борода Ипатыча.

— Владимир Феофилактович… Там еще дожидаются, да баба какая-то. Звать?

— Зови, только по одному, — сказал Феофилактович. — И, Ипатыч, будь любезен — кликни Дашу, пусть чаю нам согреет. С утра не пивши сидим, горло пересохло.

— Мигом.

Он исчезла.

Даша.

Что-то во мне дернулось. Не то чтобы мысль — а так, зацепка. Кликни Дашу, согреет чаю. Легко сказано. А Даша с утра на ногах. Печь растопить, воду наносить, кашу заварить на полсотни ртов, за младшими девчонками углядеть, посуду отскрести. И вот теперь — еще чаю господам согреть. И все — за спасибо. Да и спасибо-то не всякий скажет.

— Владимир Феофилактович.

— А? — Директор уже потянулся к бумагам.

— Пока гости не вошли. Один разговор, короткий.

Он отложил перо, поднял глаза.

— Слушаю.

— Даша. И девчонки при ней, кто на кухне. Сколько мы им платим?

Феофилактович моргнул. Вопрос застал его врасплох.

— Как — сколько? — Он развел руками. — Они же на всем готовом. Кров, стол, одежа. Они воспитанницы, Арсений Иванович, из наших же сирот. Что ж им платить?

— А Даша с рассвета встает, — с укоризной произнес я. — Раньше всех в приюте. Растопить, наносить, наварить. На всю ораву. И спать ложится последней, поди. Целый день без роздыху, и что она за это имеет?

Директор молчал.

— Стол и кров. Тот же, что у последнего мальца, который целыми днями баклуши бьет. Он ест — и она ест. Только он ест, потому что дитя, а она — потому что заработала. И разницы никакой.

— Арсений… — Феофилактович потер переносицу. — Так заведено. Везде так. Приютский — он на содержании, а не на жалованье. Это ж не наемная прислуга.

— Вот именно, что не наемная. Наемной хоть заплатить надо, а этой — спасибо. — Когда все глухо было, последнее дожирали. Она вызвалась сама помогать и делает до сих пор. Был уговор, что ей помогать будут. А много ли помогают? Хотя я тогда говорил, ставил в укор. Вот и пускай ей дежурные помогают, раз сами не захотели.

Директор снял пенсне, снова протер — по второму разу, хотя стекла и так блестели.

— И что вы предлагаете?

— Положить им жалованье. Небольшое. Рублей семь Даше, а девчонкам по пять. Чтоб знали — их труд не даровой, за него платят, как за всякий труд.

— Да откуда ж… — начал директор.

— Деньги найдем. — Я не дал ему договорить. — На юнкера двадцать нашлось, на девчонок не найдется? Найдется. Это не расход, Владимир Феофилактович. Это чтоб человек себя человеком чувствовал, а не мебелью при кухне. Да и не прибедняйтесь, нам хватит. Мастерская работает, лавка доход приносит. Со Старки, опять же, копеечка идет.

— Странно вы устроены, Арсений Иванович, — проговорил он тихо. — Про юнкера мне толковали — платить за то, что гордый. Теперь девчат, у вас что ни человек, то своя причина ему дать.

— У всякого своя, — сказал я. — А в общем — одна. Кто работает, тому платят. Все прочее — обман.

Директор вздохнул, придвинул лист и вывел сверху: «О содержании кухонной прислуги». Подумал, зачеркнул «прислуги», написал «девиц».

— Обсчитаю к вечеру, — сказал он. — Но, чую, вы правы. Совестно даже, что сам не додумался.

— Не казнитесь, так ведь заведено.

За дверью зашаркали, Ипатыч кого-то вел.

Дверь отворилась.

Вошел первый из дожидавшихся.

А я скосил глаза на часы, только бы не затянулось.

Глава 8

Глава 8

Вошел человек, каких в Петербурге на каждом приходе десяток. Лет тридцати. Ряса не ряса, сюртук не сюртук — что-то серое, длинное. Рукава лоснились у обшлагов, воротничок стоял криво, и видно было, что хозяин сделал это намеренно, стараясь скрыть протертость.

Волосы прямые, русые, зачесаны на пробор. Не по моде, а на скорую руку. Борода реденькая, окладистая только по замыслу — на деле лежала клочьями. Глаза серые, спокойные.

— Здравия желаю, — произнес он размеренно. — Афанасий Петрович Кузнецов. Пришел наниматься, если ваше предложение о том еще в силе.

Голос глубокий, мягкий, с распевкой.

Феофилактович расплылся.

— Прошу, прошу, Афанасий Петрович. Присаживайтесь.

Пришедший коротко поклонился. Опустил папку на колени, а на нее шапку. Сел, не касаясь спинки. Ноги вместе.

Скользнул по мне взглядом — коротко.

— Так-с. — Феофилактович полез в бумаги, теперь без нервности, с довольством. — У вас, я вижу, письмо от отца Никодима?

— От него, — подтвердил Кузнецов. — Он изволил меня рекомендовать.

Я пока молчал, откинулся на спинку и стал смотреть.