Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

— Его благородие поручик Ефимов отдыхать изволит, — ответили мне.

— Пьяный? — тихо спросил я.

— Ага, — ответил тот же голос из темноты.

Я только покачал головой. Разбудить бы его да спросить, где ключи от танка, но Ефимов, пожалуй, такого юмора не оценит.

В помещении для бодрствующей смены шла игра в кости, парни коротали время, чтобы не спать. Я широко зевнул, взял свою фузею из пирамиды, сел на лавку. Стук перекатывающихся по столу костей действовал на нервы, как бывшего алкоголика волнует запах водки, и я остервенело принялся чистить ружьё, чтобы отвлечься. Только бы не позвали…

Здесь было не так уж много способов скоротать время, тем более, в карауле. Один мой знакомый хвастался, что за время службы прочитал полное собрание сочинений Ленина, просто со скуки, в нарядах и караулах. Тут же ничего подобного не было. Либо играй со всеми, либо чисти ружьё, либо наводи порядок в караулке. Я выбрал второй вариант и два часа занимался фузеёй, которая и без того уже выглядела как только с завода.

А затем разводящий вновь отвёл меня на пост. Самое сонное время, предрассветный час, но пока мы шли, я успел заметить, что не спит в это время не только караул. Полк даже ночью жил своей жизнью, скрытой от посторонних глаз. Днём эту жизнь можно было заметить только по каким-то косвенным признакам, вроде зевающих старослужащих или остатков ночного пиршества, которые кто-нибудь доедал на завтрак, а вот сейчас все признаки можно было увидеть воочию.

Я остался на посту один, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к шорохам в ночи, и мимо меня вдруг прошмыгнули две тени.

— Стой, кто идёт⁈ — рыкнул я, перехватывая фузею.

Тени замерли.

— Свои, тихо ты! Гусев, ты, что ли? — зашипел голос из темноты.

Голос я узнал. Ефрейтор Егоров, из первой роты, рыжий и мордатый, которому я относил гривенники. За ним маячил ещё кто-то, оба держали что-то тяжёлое и булькающее. Кажется, бочку.

— Я… А вы чего тут шастаете? — прошипел я в ответ, скорее для порядка.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — наставительным тоном сказал Егоров. — Ты нас не видел, понял? И мы тебя не видели. Понял?

— Он, кажется, не понял, — буркнул второй.

— На, для понимания, — ефрейтор сунул мне в руку что-то.

На ощупь, кажется, сухарь, сдобный, с изюмом. Солдатам такие не положены, видать, раздобыли где-то. Я уж хотел было отказаться, вернуть, мол, не положено часовому сладкие подарки принимать, но передумал. Обидится, запомнит. А обижать Егорова себе дороже, парень он авторитетный, и не только в роте, а во всём полку. Да и сухарь был кстати, чего уж там.

— Понял, понял, — сказал я. — Идите уже, не мельтешите здесь.

Тени растворились в темноте, и я снова остался один, на своём посту, думая, что армия во все времена одинаковая. Днём — устав, дисциплина, единоначалие, белые подворотнички и начищенные пряжки, а после отбоя — неуставные взаимоотношения, посиделки в каптёрке и просто тёмные делишки. Как две стороны одной медали.

Вскоре со стороны первой роты, от дальних избушек, где жили старослужащие, потянуло дымком и послышались приглушённые звуки. Тихий смех, разговоры, бряканье посуды. Пьют, собаки. Гуляли тихо, не особо наглея, без песен и драк, но гуляли, те, кто давно уже отходил свои караулы и марши, кто оброс полезными связями и знакомствами, приварком, деньгами. У этих жизнь шла своим чередом, и довольно неплохо.

Чуть погодя к этой симфонии добавилось ещё кое-что. Перестук костей, негромкий и частый, азартный свистящий шёпот, проклятья и божба, удивлённый присвист, крупные ставки. Играли, и играли по-крупному, причём даже не особенно таясь. Я даже расслышал, как кто-то поставил на кон целый рубль — больше, чем месячное жалованье солдата.

Дремавший во мне азарт проснулся с новой силой, тяга к игре заставляла позабыть о своих обязанностях часового. Я больше не охранял погреб, я стоял возле него и слушал, как играют другие, жадно, как бросающий курильщик, нюхающий чужой дым.

Если в караулке я мог отвлечься на чистку оружия, а в расположении — просто уйти, то отсюда я никуда деться не могу, пока не придёт смена. Так что я стиснул зубы и заставил себя отвернуться. Считать шаги, насвистывать хиты из будущего, глядеть на звёзды. Туда нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Но меня всё равно туда тянуло, как магнитом.

Я почти справился. Но тут из темноты, со стороны наших изб показался силуэт, юркий, подвижный, до боли знакомый. Двигался он туда, к первой роте, и я узнал его по походке. Никифор.

И я готов был поспорить, что идёт он играть, а в кармане у него лежат те самые краплёные кости, что он показывал тогда у костра. Идёт выигрывать у подвыпивших старослужащих, у людей, которые такого не прощают. Какой же он дурак, чёрт возьми… Жадный дурак, который всех нас подведёт под монастырь.

Окликнуть его? Остановить? Так я на посту, при исполнении, мне прямо запрещено это делать. А если его поймают на жульничестве? Его там же и прикопают. Пусть он будет сам виноват, но он из моей артели, мы едим с ним из одного котла…

— Стой, кто идёт? — тихо рыкнул я.

Никифор замер на мгновение. А потом юркнул туда, к избам старослужащих, скрываясь от моего взора, словно его тут и не было. Пошёл всё-таки играть. А я остался стоять у порохового погреба с фузеёй в руках и крайне поганым ощущением на сердце. Этот придурок нас всех подставит.

Глава 8

Дилемму вместо меня разрешил сержант-разводящий. Он пришёл с моим сменщиком, и я сдал пост, а потом вместе с сержантом вернулся в караулку. Никифор остался играть, а мне предстояло ещё полдня провести в карауле.

Я не пошёл спать, несмотря на то, что уже светало, а я за всё время прилёг едва ли на пару часов. Вместо этого я присоединился к игрокам, которые стучали костями за столом. Игроки за ночь уже несколько раз успели смениться, но игра всё равно продолжалась. Знал я их шапочно, не слишком хорошо, но всё-таки знал. Играли трое, Илья, Кузьма и Георгий Никандрович. Все трое из нашей роты, но из другого капральства.

— А, решился-таки, Василий, — вместо приветствия произнёс Кузьма. — Давай, на интерес, для разминочки.

Я поморщился, вдохнул, выдохнул.

— Нет, — твёрдо ответил я. — Я просто спросить хотел.

— Валяй, — милостиво разрешил Георгий Никандрович, пожилой солдат, обезображенный турецкой саблей, которая полоснула его по лицу в прошлую