Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

когда я сомлел на плацу и меня привели к расположению, он не стал насмехаться и зубоскалить, а просто дал работу полегче. Каким бы он ни был, но он был своим. Одиночки тут не выживают, и оставлять Никифора одного — значит, обречь его на очень незавидный конец.

Да и если его покалечат или прирежут, тень ляжет на всё наше капральство. И если брошу его в беде — тоже. Я только-только начал становиться в полку своим, клеймо барчука начало понемногу забываться. Значит, и думать нечего. Надо выручать.

— Ладно, не скули, — тихо сказал я. — Чапай думать будет…

— Кто?

— Неважно. Всё порешаем, — сказал я.

Никифор поднял на меня взгляд, полный надежды, как у брошенного щенка, которого поманили кусочком мяса.

— Ты ж умный… Придумай что-нибудь, а, Вась? Я отплачу, чем хошь, отслужу, век благодарен буду! — затараторил он.

— Помолчи пока, — буркнул я.

Думать пришлось долго. Я перебирал варианты, как карты в колоде, счёт пошёл уже на десятки. Бежать отсюда некуда, да и война на пороге, поймают и повесят как дезертира. Жаловаться командирам — самоубийство, во всех смыслах. Офицерам наплевать, унтеры только посмеются, а последствия будут самыми печальными. Раздобыть пятнадцать рублей… Сумма неподъёмная для всего нашего капральства, вместе взятого, да и обычно выплатой долга такие истории не кончаются.

Единственный возможный путь мне не нравился, но других попросту не было. Идти к Егорову и разговаривать. Убеждать, пытаться скостить хотя бы часть долга до каких-то более-менее адекватных цифр, до того, что Никифор сможет отдать, не сразу, но хотя бы по частям. За ним есть косяк, это бесспорно, так что и речи быть не может о полном прощении.

— Пойдём, значит, к Егорову, — решил я. — Вдвоём. Говорить будем.

Никифор побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, уже некуда.

— Вася, ты чего? Шутишь так? — выдохнул он. — Он же…

— Он же не идиот, — перебил я. — Совсем не идиот. Хитрый он, собака. Голова твоя ему без надобности, ему прибыток нужен. Подшёрсток с тебя постричь. Вот и поговорим, поторгуемся.

Никифор закивал. Слишком уж уверенным тоном я говорил, хотя внутри уверенности особо не ощущалось. Скорее даже наоборот.

— Хотя, пожалуй, вдвоём несолидно идти, — задумчиво проговорил я. — Третьего взять надо.

— Кого? — спросил Никифор.

Я снова задумался. Лучше бы позвать Григория, он единственный из всей артели производил впечатление по-настоящему опасного человека, но он отсыпается после караула, поэтому просто отмахнётся от просьбы и будет прав. Сенька — просто балабол, толку от него, как от козла молока, Егорка с Кириллом будут выглядеть как школяры на педсовете. Косой, жаль, ушёл в караул.

— Трифона позовём, — решил я.

Если кого и брать для массовки, то лучше него вряд ли кто-то найдётся. Он уже почти оклемался после болезни, наливался прежней силой, ел за двоих и рвался отплатить мне хоть чем-нибудь за помощь. Махать кулаками он, как и многие люди его комплекции, не любил, но умел. А когда за твоей спиной маячит подобный детина, любой разговор идёт гораздо конструктивнее.

Мы дождались его возвращения, отвели в сторонку. Я объяснил ему, в чём дело, без подробностей, в общих чертах. Что у Никифора проблемы, и надо сходить поговорить, а от него требуется просто постоять рядом, для солидности. Трифон выслушал, поморгал телячьими ресницами, поглядел на нас обоих и степенно кивнул.

— Наш Никифор-то, надо, сталбыть, помочь… Отчего не сходить, — произнёс он.

И всё. Никаких расспросов, обсуждений, дебатов. Попал в беду — надо выручить. Железобетонная солдатская логика, и я даже немного позавидовал такой простоте.

Дождались отбоя, когда барабанщик на весь лагерь сыграет сигнал, дождались, пока все улягутся. А потом собрались, оделись и тихонько выскользнули из избы в вечерние сумерки. Никифор снова трясся, стучал зубами, как при ознобе, Трифон грузно шагал позади, жуя сорванную на ходу травинку.

Мимо порохового погреба сразу проскользнуть не удалось — менялся караул, как назло, и разводящим сегодня был Иваныч, у которого непременно возникли бы вопросы. Пришлось дожидаться, пока он уйдёт, и только потом проскользнуть мимо.

Логово Алексашки Егорова находилось на отшибе, и пропустить его было невозможно. В окне горел свет, слышались приглушённые голоса, смех. Опять гуляли, видимо, за одну ночь прикончить бочку спиртного не получилось. Будто и не было никакой эпидемии, никакой муштры, никакой войны. Старослужащие отдыхали.

Мы вошли, без стука.

Разговоры сразу же стихли, восемь небритых неприветливых рож повернулись к нам синхронно, как по команде. Взгляды у них были тяжёлые, недобрые. Нас не ждали, но мы припёрлись.

А изба у них что надо. Богато живут господа дедушки. На столе горит толстая сальная свеча, стоит штоф, кружки, разложена закуска, да такая, какую не всякий офицер может себе позволить.

Алексашка Егоров развалился во главе стола, как хозяин, хитро прищурив глаза. Перед ним на столе лежала горстка медяков и, кажется, даже пара серебряных монет. Он оглядел нас троих, каждого по очереди, и расплылся в добродушной улыбке.

— Вы гляньте, братцы… Жулик пришёл, да не один, а с компанией… Нешто деньги принёс? — вальяжно проговорил он, поглядывая на Никифора. — Вы садитесь, в ногах правды нет, чего стоять-то… Закусочка вон, буженинку берите…

— Постоим, — ответил я за всех.

Прозвучало не очень дружелюбно, и Егоров это заметил. Глаза чуть сузились, он уставился на меня долгим оценивающим взглядом.

— Поговорить пришли, — сказал я, пытаясь сгладить ситуацию. — А выпить потом можно, как договоримся.

— Можно и поговорить, — пожал плечами Алексашка. — Отчего же не поговорить? Никифорка-то тебе всё рассказал? Или наплёл страстей каких, что его ефрейтор злой забижает?

— Расскажи, вашу версию послушаю, — хмыкнул я.

— Отчего же не рассказать? Дружок твой к честным людям с краплёными костями пришёл, понимаешь? — тепло улыбнулся Алексашка. — Обмануть нас хотел, значит. А не вышло. За то и должен теперь, всё, что с нас вытряс, и за обиду учинённую. Даже пальцем его не тронули, понял? И даже время дали, деньги найти. Что ж мы, не люди, что ли?

Сказал бы я, кто вы… Да только мы потом втроём не отмахаемся.

— Да чё ты, Санька, гони их в шею… — пьяно пробормотал один из сидящих за столом.

— Помолчи, — оборвал его Егоров. — Люди беседуют.

— Никифор виноват, тут спору нет, — сказал я. — Да только долг на нём такой, что он за всю жизнь не отдаст. Ты же человек умный, сам понимаешь. Станет ли он вообще отдавать, если всё равно толку не будет, что в прорубь деньги кидай, что тебе? А замордуете его, он может и вовсе в петлю полезет, и что? Грех на себя