Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— С ума сошёл⁈ — Она вцепилась мне в руку, буквально повисла. — Их же трое! Тебя убьют!

Глава 9

Ольга догнала меня на середине склона — я услышал за спиной её дыхание и стук каблучков по утоптанной тропе.

— Я с тобой!

— Вернись к костру!

— Ага, сейчас. — Она поравнялась и зашагала рядом, упрямо выставив подбородок. — Я сама с ними поговорю, пожалуйста, не вмешивайся…

Спорить было некогда, да и бесполезно — это я уже понял про неё за один вечер. Ладно, пусть поймет все про московских гопников… Может, оно и к лучшему: свидетель.

Тропа вильнула через кусты и вывела к воде. Старая пристань — чёрные сваи, покосившийся настил, полусгнившая лодка кверху брюхом. На берегу горел костёр, и возле него сидели трое.

Я рассмотрел их из тени, пока нас не заметили.

Главарь — здоровый, на голову выше остальных, плечи как у грузчика, стриженный под полубокс, в тельняшке под расстёгнутым пиджаком явно с чужого плеча. Ржал громче всех, запрокидывая голову. В лапе — бутылка, которой он дирижировал.

Второй — жилистый, дёрганый, с чёлкой на глаза и золотой фиксой, блестевшей в свете костра. Сидел на корточках, по-блатному, и вертел в руках «Лейку» — тыкая пальцем в кольца объектива.

Третий — совсем молодой, лет семнадцати, прыщавый, в кепке-восьмиклинке, надвинутой на уши. Этот больше подхихикивал и подливал.

— … да продадим барыге на Тишинке, — донеслось от костра. Фикса поднял камеру над головой. — Немецкая, смотри! Рублей триста, зуб даю…

Тут прыщавый повернул голову и увидел нас. Толкнул главаря.

— О-о! — Главарь поднялся, качнувшись, во весь свой немалый рост. Расплылся. — Гляди, какая краля! Цыпа, иди к нам, у нас весело! Везёт сегодня — сначала фотограф, теперь баба. Смотри, какая сисястая!

Дискутировать я не стал, никакой прелюдии, никаких «верните камеру, ребята». С такими разговор — потерянное время и эффект. Я пошёл на них ровным шагом, как идут к автобусу, — и последние три шага превратил в разбег.

Главарь только начал поднимать руки, когда я прыгнул. Подъём стопы врезался ему в грудину — вся моя масса, помноженная на разгон. Его снесло с места, как кеглю. Взмахнув бутылкой, с воем, он опрокинулся спиной с бережка и ухнул в чёрную апрельскую воду Москва-реки. Столб брызг достал до костра.

Я приземлился мягко, на согнутые, — и вовремя: Фикса уже летел на меня, бросив камеру на телогрейку, размахнувшись от самого уха. Замах был широкий, деревенский — такой видно за версту. Я качнулся с линии, пропустил кулак мимо, шагнул внутрь, вплотную, — и с разворота корпуса вложил локоть ему в скулу.

Хрустнуло. Фикса сложился, где стоял, — лёг лицом в песок, и больше вопросов не имел.

Оставался прыщавый. Он попятился, рванул что-то из-за голенища — блеснуло. Финка. Он выставил её перед собой и пошёл на меня приставным шагом, подбадривая себя матерком и махами.

А за спиной у меня уже плескалось и ревело: главарь, отфыркиваясь, лез из воды обратно к нам, цепляясь за сваю, — мокрый, страшный, изрыгающий такие обороты, что Ольге следовало заткнуть уши.

Два фронта — это лишнее. Я в три прыжка достиг пристани и, не дав ему перенести колено на доски, впечатал подошву в голову. Главарь, взмахнув руками, обрушился обратно — второй столб брызг, вой, бульканье.

— Кит, осторожно! — звенела от кустов голос Ольги.

Прыщавый оказался не так прост. Финку держал грамотно, лезвием от большого пальца, и не тыкал сдуру, а делал короткие махи — восьмёркой, на уровне живота, отжимая меня от воды. Кто-то его учил. Я отступал по дуге, держа дистанцию, руки полусогнуты, взгляд — не на нож, на плечи: плечо всегда выдаёт удар раньше клинка.

Мах. Ещё мах. Он осмелел, потянулся дальше, чем следовало, — и на возврате руки я взорвался: подбив предплечьем снаружи, хлёстко, по нервному пучку. Пальцы его разжались сами, финка улетела в темноту. А дальше — двойка: левой в нос, правой в челюсть, коротко, без замаха. Голову его мотнуло туда-обратно, кепка слетела, и он взвыл и сел на песок, глядя сквозь меня расфокусированным глазами. Нокаут?

Сбоку завозился «Фикса» — очнулся, встал на четвереньки, зашарил рукой в поисках опоры…

Дзынь!

Над ним выросла Ольга с горлышком от бутылки в руке — она разлетелась о его затылок вдребезги. Фикса вытянулся обратно и затих окончательно.

— Ой, мамочки, — Ольга испугалась своей смелости с бутылкой, прижала руку ко рту.

И тут — в третий раз, упорству этого водолаза можно было позавидовать — над краем настила показалась мокрая башка главаря. Он подтянулся, закинул локоть, разинул пасть для очередной тирады…

Я крутанулся на опорной — вертушка вышла чистая, с оттяжкой — и пяткой снёс его в реку в третий раз.

— Ах!.. — выдохнула Ольга за спиной. В этом «ах» было столько восхищения, что можно было разливать по флаконам и продавать.

Я прошёл на пристань, присел на корточки у края. Главарь барахтался внизу, держась за сваю, мотая головой — он фыркал, отплёвывался и уже не матерился. Наплавался. Я наклонился, сгрёб его за мокрые патлы и макнул головой в воду. Подержал. Вытащил.

— Красть — плохо. Понял?

— По… — он выплюнул воду, — понял! Понял!

Макнул ещё раз. Вытащил.

— Вы сегодня обчистили американца. Дипломата. Соображаешь, чем пахнет? Это тебе не пьяного у пивной трясти. Это подвалы Лубянки, политическая статья. За нападение на дипломата — вышак, и никто из ваших даже не узнает, где закопали.

— Начальник!.. — Его затрясло, и не только от холода. — Начальник, век воли не видать — не знали! Думали, фраер с фотиком… Кто ж знал, что дипломат!..

— А теперь знаешь. — Я приблизил его лицо к своему. — Ещё раз появишься тут, у пристани, — тебе лоб зелёнкой намажут. Долго разбираться не будут. Всосал?

— Всосал, начальник! Всосал!..

— Забирай своих кентов — и чтоб духу вашего здесь не было.

Я разжал пальцы. Он с четвёртой попытки выполз на настил и, не поднимаясь в полный рост, на карачках, пошатываясь потрусил к берегу — поднимать своё воинство. Прыщавый уже стоял, держась за лицо. Фиксу поднимали вдвоём.

Я подобрал «Лейку» с телогрейки, сдул песчинку с объектива, проверил — цела, даже плёнку не