Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

И мы пошли обратно, вверх по тропе. Я приобнял Ольгу за талию — сама легла ладонь, — и она не отстранилась. Наоборот, качнулась ближе, и мы пошли медленно, не торопясь.

Её распирало. Вопросы сыпались из неё, как горох из мешка:

— Кит, а где ты так драться выучился? Это что было, когда ты ногой с разбегу, — это как называется? Ты боксёр, да? У нас Генка с четвёртого курса боксёр, но он так не умеет, он только прямые бьёт… А тебе не страшно было, когда нож? Мне было! Я думала, умру. А ты стоишь и смотришь на него, как на… как на муху!

— Это каратэ, — сказал я. — Японская борьба. В Штатах модно.

— Кара… как?

— Ка-ра-тэ. Пустая рука по-японски.

— Научишь⁈

— Тебя? — Я покосился на неё. Растрёпанная коса, горлышко бутылки она так и не выбросила — несла в свободной руке, как трофей. Прямо розочка, можно «расписать». — Тебя, пожалуй, опасно. Ты и с бутылкой неплохо управляешься.

— Втроём на одного, да с ножом! — Она вздёрнула нос. — Кит, а в Америке у вас тоже такие вот… гопники есть? А милиция там…

— Полиция

Она говорила, говорила, звенела, выплёскивая пережитый страх словами, — а я слушал её голос, чувствовал под ладонью горячую талию сквозь тонкий ситец, и адреналин, которому после драки всегда нужен выход, искал этот выход во мне, как вода — трещину в плотине.

Тропа нырнула под старую ветлу. Темень тут стояла полная — солнце уже село, появился интимный полумрак.

Я остановился. Развернул её — и прижал спиной к стволу.

— Кит, ты чего?..

Договорить я не дал.

Первую секунду она была деревянная от неожиданности — ладони упёрлись мне в грудь, то ли оттолкнуть, то ли… Не оттолкнула. Пальцы сгребли рубашку в горсти, и она ответила — неумело сперва, а потом её словно прорвало, и целовалась она так же, как жила: жадно, в полную силу, без черновиков. От нее пахло дымом, вином и река шумела внизу… Я целовал её, как пацан, до звона в ушах, и ветла сыпала нам на головы какую-то труху.

Очнулись мы оба разом — когда моя ладонь, действовавшая всё это время по собственному разумению, обнаружилась уже под подолом платья, на горячей коже, там, где кончался чулок.

* * *

Обратно в Москву мы въезжали в сумерках. Притихшие девушки о чем-то шушукались на заднем сидении, Мартин то и дело трогал лицо, периодически смотрелся в зеркало заднего вида.

У посольства на Моховой я затормозил, заглушил мотор.

— Дальше без меня, Кит. Мне ещё рапорт писать. — дипломат покосился на девушек на заднем сиденье и понизил голос: — И тебе бы я советовал…

— Мартин! Не порти вечер. За синяки спросят?

— Скажу, что упал с лестницы — Манхофф тяжело вздохнул, сам не веря в эту историю. Интересно вызовет меня снова посол на «правеж»?

Морпех на посту посмотрел на нашу компанию взглядом, в котором читалась вся его будущая казарменная байка.

Казашка выбралась из машины следом за Мартином, одёрнула юбку.

— Я на метро доеду. «Калининская» вон там, пять минут. — Она глянула на подругу, потом на меня, и в тёмных раскосых глазах мелькнула усмешка. — Хорошего вечера и спасибо за пикник!

— Может все-таки довезти тебя до общаги? Мне не сложно

— Не надо, развлекайтесь!

Она махнула рукой и пошла к метро — маленькая, прямая, ни разу не обернувшись. Умная девочка, все правильно поняла.

Мы остались вдвоём. «Валькирия» села рядом на пассажирское сидение, высокая, почти вровень со мной, растрёпанная после пикника, с травинкой, застрявшей в светлой косе. Я травинку вытащил, показал ей.

— Вещественное доказательство. Уничтожаю. — И щелчком отправил в темноту. Потом поцеловал. Она ответила и даже не сняла мою руку со своей коленки.

— У меня есть отличное предложение для продолжения вечера!

— Какое?

Глаза у девушки сияли, она облизала губы. Вот поведи я ее прямо в номер, пошла бы!

— Коктейль-холл.

Она в удивлении покачала головой.

— Ты и про него знаешь? Туда очередь на полквартала. И дорого — 4 рубля за один бокал.

— Милая, я издатель журнала про красивую жизнь. Должен же я изучить, как все устроено с развлечениями в СССР? — я заглянул в вырез платья Ольги, понял, что там я тоже должен все тщательно изучить.

ЗИС фыркнул мотором, я нажал сильнее на газ, отъезжая от посольства. Оглянулся. Нет, серой «Победы» позади нас не было, наружка куда-то пропала.

— Меня могут вызвать на бюро комсомольской ячейки нашего факультета — Оля закусила губу

— Почему?

— В первый же день встречи с иностранцем, иду в Коктейль-Холл…

— И что они тебе предъявят?

— Это называется персональное дело комсомолки Снегирёвой — Оля зябко повела плечами — У нас такое уже было недавно. Правда не за Коктейль-холл, а за кулич.

Мне показалось, что я ослышался.

— Серьезно⁈

— В пасхальную ночь дежурные от факультета стояли у Воскресенской церкви, это возле нашего общежития, в Сокольниках. С тетрадочкой. Записывали, кто входит. А Зина Кузьмина пошла на службу. С узелком.

— И что в нем было? Граната?

Оля засмеялась, откинув голову:

— Нет, кулич и десяток яиц. В четыре утра пошла, думала, никто не увидит.

— А ее записали в тетрадку.

— Ага. Секретарь предлагал исключить из организации. Религиозные пережитки, поведение, недостойное звания комсомольца. А исключение из комсомола для студентки — это всё, понимаете? Почти наверняка из университета отчислят следом. Зина стояла перед бюро и молчала, у неё только узелок этот в руках был, она этот кулич принесла, как вещественное доказательство. Ей так велели.

— Кулич — на бюро?

— Ага. Потом лежал на столе рядом с протоколом. Вместе с яйцами. И вот все выступают по очереди, осуждают, а сами на него смотрят. Он с изюмом. Потом Зина сказала, что в бога не верит, у них в семье просто такая традиция — ходить в церковь на Пасху.

— Исключили?

— Нет, дали строгий выговор с занесением в учётную карточку.

— А кулич?

Ольга посмотрела улыбнувшись.

— А кулич мы вечером съели. В комнате, вшестером. Между прочим, две девочки из тех, что голосовали за строгий выговор. Очень хороший