Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

так, что я захотел ее прямо сейчас. Увы, Ольга это не Шерил. В туалет со мной не пойдет… Северная стать, ситец в облипку, светлая коса мотается. Нет, как же она все-таки хороша! Вокруг нас начали собираться пары, повторять тему с окурками. Сначала осторожно, потом все активнее и активнее. Танец пошел в народ.

— На нас смотрят, — выдохнула Снигерёва, не переставая.

— Пусть смотрят. Ты стала первым человеком в Москве, который научился новому танцу. Запомни ощущение.

— А как называется?

— Твист.

— Твист, — повторила она, пробуя слово на вкус.

Интервью я начал прямо там, под музыку, вплотную — иначе не расслышать, удобное оправдание.

— Первый вопрос будущему очеркисту. Что страшнее — бюро комсомола или трое хулиганов с ножом на берегу Москва-реки?

— Бюро! — выпалила она сразу. — На берегу ты был. А на бюро я одна.

Хороший ответ. Я притянул её чуть ближе, поцеловал. Девушка ответила, тут же крутанулась вокруг себя, поднимая подол платья.

— Не будет никакого бюро! Я позабочусь…

— Как ты, иностранец, можешь об этом позаботиться⁇ — не поверила Ольга

— Есть способы. Теперь давай поговорим о… тебе!

Мы вернулись за столики и я продолжил свое «интервью». Мне было интересно, чем увлекается Снегирева. А точнее кем.

Алкоголь сделал свое дело, Оля выдала мне все, как на духу. Первая любовь из Ярославля, с её улицы, сын соседей, на год старше. Провожал на московский поезд, обещали писать друг другу каждую неделю. Он поступил в артиллерийское училище, стал курсантом — форма, выправка, отец-паровозник наконец-то одобрил кавалера («вот это мужчина, не то что твои писаки»). Год переписывались, на каникулах целовались на набережной Волги. А на втором курсе Ольга приехала на зимние в Ярославль — и поняла, что переросла. Он говорит о нарядах и караулах, она — о Хемингуэе. Он сравнивает разные пушки, ей интересно про Ильфа и Петрова. Разговаривать стало не о чем. Расстались тяжело: он не понял, за что, обвинил, что Москва её «испортила», сделала гордой. Отец был на стороне Кости. У Ольги же осталась вина — не за то, что разлюбила, а за то, что не смогла объяснить, и за то, что подтвердила отцовское «профурсетки».

Вторым был Лёша — молодой аспирант-руководитель семинара. Ничего серьезного опять не случилось, ухаживания, приглашал в театр, сходили в кино на Тарзана. Он к моему удивлению шел в прошлом году в советском прокате. Леше не понравилось, Оле тоже. Особенно то, что аспирант полез ей под юбку на заднем ряду кинотеатра. Вот такой вот правильный, идейный, перспективный комсомольский активист… Ольга честно призналась, не это ее испугало. Красивым девушкам не привыкать к приставаниям. Испугало то, что от аспиранта веяло скукой на всю жизнь вперёд: предсказуемая карьера, предсказуемая коммуналка, никакого полета.

Так это она может быть девственницей — сообразил я, допивая коктейль. Со спиртным пора было заканчивать, Оля уже совсем широко размахивала руками, рассказывая про «старика Хэма».

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — У меня к тебе профессиональное предложение.

— Какое?

— Узнаешь!

— Нет, сейчас скажи…

— Повторишь мне основные тезисы для интервью. Запишу. А то потом забуду.

— Настоящий журналист всегда должен носить с собой блокнот и карандаш!

— Ты носишь?

— Сейчас?

— Да

— Ой, нет…

Мы вышли на улицу. После клубов табачного дыма, воздух ночной Москвы ударил свежестью. Мы прошли мимо телеграфа. Голубой глобус над входом висел тёмной глыбой.

— Какое предложение? — Она куталась в плащ, жалась к боку.

— У нас с тобой незакрытое дело. Интервью надо записать!

— Сейчас⁈ Ночь же.

— Лучшее время. Пока не остыло.

Она остановилась под фонарём. Смотрела на меня, и я видел, как в ней воюют два страха с одним желанием, и желание ведёт по очкам.

— А ещё, — добавил я, доставая козырь, — там у меня свой холодильник. С настоящей колой. Ледяной. Ты вечером попробовала тёплую, а тёплая кола это преступление. Дай ей второй шанс.

— Ты меня заманиваешь интервью и колой — сказала она. — Стыдно, мистер издатель.

— Я тебя просто заманиваю, — прошептал я, целуя ее с языком. Прислонил к стене дома, прошелся по шее, левому уху. Оля совсем поплыла:

— Пошли! Только… нас разве пустят в гостиницу?

— Еще и дверь придержат.

Швейцар «Националя» — не чета коктейльному, этот повидал всё — скользнул по нам глазами, узнал меня и не сделал ни малейшей попытки заступить дорогу. Только придержал тяжёлую створку и отвёл взгляд. В лифте, обшитом ореховым деревом, мы поднимались тоже целуясь. Я краем глаза смотрел на цифры этажей, ощущая внутри некую вибрацию. Между нами дрожало то самое, чего не пишут в очерках.

Номер — тот, где прежде ночевали, по словам директора, одни главы государств — распахнул дверь, я пропустил девушку вперед.

— Кола вон там, — сказал я, снимая пиджак. — А…

Договорить она мне не дала. Повернулась в тёмной прихожей, сбросила плащ на пол, и стало ясно, что ни очерк, ни кола сегодня написаны и выпиты не будут.

* * *

Свет я не хотел выключать, но пришлось. Об этом попросила Ольга. Как только на полу оказался не только плащ, но и моя рубашка, она вдруг застеснялась.

— Погаси свет, пожалуйста

Я щелкнул выключателем, погрузив комнату в полумрак, где лишь из окна пробивался слабый отсвет луны. Оля замерла, её дыхание стало частым, прерывистым. На ней было то самое легкое, но ситцевое платье в мелкий горошек со стоячим воротничком и множеством мелких пуговиц сзади. Мои пальцы неспешно начали расстегивать эти чертовы пуговицы одну за другой. Ткань распахнулась, обнажая фарфоровую кожу, гладкие плечи и белую хлопковую комбинацию. Девушка смущенно прикрыла грудь руками, заливаясь густым румянцем, хоть в темноте это было скорее угадываемо.

— Кит, я стесняюсь… — прошептала она, пытаясь отвернуться.

Я аккуратно стянул комбинацию через голову, оставив её абсолютно обнаженной. Боже какая грудь! Высокая, с торчащими сосками… Точно четверка. Снял с себя одежду, оставаясь в чем мать родила, уложил девушку в кровать. Оля попыталась сжаться, плотно сжала стройные ноги и шепнула с настоящим детским страхом:

— Я боюсь…

— Тихо, милая, все хорошо, — мягко успокоил её я, опустившись рядом.

Моя ладонь накрыла её нежную, упругую грудь, палец начал бережно кружить вокруг аккуратного розового соска, заставляя его еще больше отвердеть. Вторая рука скользнула ниже,