Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

застегнул ей пуговицы на спине — те самые, бесконечные. Нашел в тумбочке большой фен Сименс, показал как пользоваться. Это для девушки тоже стало культурным шоком. Волосы можно сушить прямо после душа.

— У нас в Ярославле такого нет!

— Их и в Москве то еще нет. Но скоро появятся. Сейчас на Западе начинают делать из пластика, они совсем маленькие станут.

— Уверен?

— Уверен.

Валькирия досушившись, молча начала заплела косу, глядя на Кремль.

Вот она главная неловкость между мужчиной и женщиной после бурной ночи. О чем говорить? Вроде вечером в Коктейль-холле был полный контакт, взаимопонимание. А потом начинается эра неловкости.

— Пойдем, позавтракаем — предложил я, заметив, что коса заплетена и девушка перешла к легкому макияжу, который впрочем, быстро завершился губной помадой и стрелками.

Ресторан только-только открыли. Официант в белой куртке ещё расставлял приборы, второй тащил из кухни ведёрко со льдом, пахло кофе и мастикой для паркета. Пальмы в кадках, мрамор, потолок в лепнине — и во всём зале мы вдвоём. Нам подали икру, блины, осетрину и бразильский кофе, потому что делегации кормили напоказ и по-максимуму.

Оля разрезала блин, съела его с икрой. Запила кофе.

— Боишься? — прямо спросил я

Она подняла глаза. Голубые, чистые, и утром в них не было ни капли вчерашнего безумия Коктейль-Холла.

— Ага. Кит, у меня могут быть проблемы. В университете.

— Кто-то нас видел в Коктейль-холле?

— Кто-то всегда видел. — девушка тяжело вздохнула.

Я отставил чашку.

— Не будет никаких проблем. Я тебя защищу.

Она посмотрела на меня — и вот тут я впервые увидел, как она смотрит на дурака. С сочувствием.

— Как? — спросила Валькирия. — Я же понимаю, что визит закончится и ты скоро неделю улетишь в свою Калифорнию.

— Во-первых, не так скоро. Во-вторых, у меня есть свои способы.

— Какие?

— Есть, Оля. Просто поверь!

Она долго не отвечала. Потом разрезала второй блин, прожевала и сказала:

— Ты знаешь, что самое обидное? Я тебе почти верю.

— Это не обидное. Это разумное.

— Это глупое. — Она вытерла пальцы салфеткой. — Ладно. Мне пора.

— Довезу тебя.

— Не надо. Я на метро доеду. Тут рядом, до «Сокольников» прямая ветка. Надо переодеться, у меня семинар в одиннадцать. Не провожай!

Она поцеловала меня в щёку, на глазах у обоих официантов и ушла. Я подошёл к окну и смотрел, как светлая голова пересекает площадь наискось, ныряет в толпу у входа в метро и пропадает.

Кофе в «Национале» был отличный, и я взял вторую чашку.

Часам к девяти зал ресторана начал наполняться, и вид у моих коллег по делегации был примечательный. Первым приполз старик Мэлони из «Чикаго Дейли Ньюс» — в галстуке, но не бритый, что для него означало высшую степень поражения. Он сел напротив, не спрашивая, придвинул к себе графин с водой и выпил три стакана подряд.

— Миллер, — сказал он наконец. — Вы вчера отсутствовали…

— Да.

— И правильно сделали!

Подтянулись остальные. Кронкайт зелёный, дама из «Кристиан Сайенс Монитор» тоже. Солсбери — сухой, желчный и единственный, кто выглядел как человек. Последним появился Тэлбот. И он выглядел помятым.

Вчера, оказалось, их с утра увезли в Переделкино, в дом творчества, знакомиться с советскими писателями. Показали сосны, веранду, бильярд и живого классика — Пастернака. Который еще не выпустил своего Доктора Живаго, не получил Нобелевку и не отхватил от советских властей по-полной. Принимал на собственной даче, пили чай на веранде, фотографировались. А вечером был фуршет.

— Они пьют стоя, за мир, — рассказывал Мэлони, держась за виски. — Потом пьют сидя, за дружбу народов. Потом пьют за женщин, и тут надо вставать снова. Потом кто-то говорит тост за павших, и после этого не чокаются, а пьют до дна, и отказаться нельзя, потому что ты будешь свинья. Я воевал на Марне, Миллер. Там было сильно проще.

— И чем кончилось?

— Кронкайт читал им наизусть Уитмена. Один поэт плакал и обнимал меня. Дальше начали спорить с Шолоховым о социализме.

Меня это заинтересовало:

— Был Шолохов? Надо же… И с чего все началось?

— С обуви, — сказал Мэлони и налил себе четвёртый стакан воды.

— С ботинок, — подтвердил Кронкайт. — Я спросил Шолохова, где такие купить. Хорошие ботинки, коричневые. Оказалось, нигде. В Союзе такие не делают, это швейцарские Bally. Оказалось, что писатель был в зарубежной командировке, привез с Запада.

Американцы переглянулись, заулыбались.

— И тут я спросил, почему нельзя сделать такие же советские? У остальных обувь была ужасная…

И тут Шолохов объяснил, что вопрос про ботинки — это вопрос мелкий и не о том. Что за двадцать пять лет страна прошла путь, на который той же Англии понадобилось полтора века. Зато в Союзе нет и не может быть безработного, что образование почти даром, от букваря до университетского диплома, что женщина здесь инженер и врач, а не украшение при муже. Что восемь лет назад половина европейской части лежала в развалинах, а сейчас в Сталинграде ходят трамваи. Что за эти же годы у них появилась атомная бомба и канал между двумя реками и так далее по списку. А желающие обсудить фасон ботинок могут вспомнить тридцать второй год и очереди за бесплатным супом в Чикаго.

— И вот тут, — сказал Мэлони с удовольствием, — он ошибся адресом. Потому что в тридцать втором в этой очереди стоял лично я.

— И что вы ему ответили?

— Что я в ней стоял, а он в ней не стоял. И что человека, который знает, ради чего он голодал, я уважаю, а человека, который объясняет мне, ради чего голодал я, — нет.

Дама из «Монитора» тяжело вздохнула:

— После этого они как с цепи сорвались — достала блокнот, пролистнула, зачитала нам свои заметки.

….Шолохов как с цепи сорвался. Спрашивайте нас не про то, лучше ли мы вас кормим народ. Спрашивайте про то, куда мы идём. Ваш мир умеет делать автомобиль быстрее прошлогоднего и радиоприёмник меньше прошлогоднего, и это всё, что он умеет обещать человеку на следующие сто лет. Быстрее и меньше. Все ради потребления. А зачем и куда — вы не отвечаете, потому что у вас нет такого вопроса в принципе. Мы отвечаем плохо, коряво, дорогой ценой, но мы этот вопрос по крайней мере задали вслух