Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Значит так, мистер Миллер. Я тебе сейчас дам новость. Ты её проверишь и напечатаешь побыстрее.

— Какая тема?

— Корея.

Я отложил вилку.

— Война кончается, — сказал он. — Мы будем подписывать перемирие.

— Кто «мы»?

— Мы это китайцы и северные корейцы — повторил он с нажимом. — При жизни товарища Сталина этот вопрос обсуждению не подлежал. Он считал, что пусть американцы там увязнут, нам это было выгодно. Считал он так шесть лет. За это время ваши потеряли, по нашим сведениям, тридцать с лишним тысяч убитыми, а корейцев и китайцев легло столько, что я тебе цифру даже не назову, потому что её никто не знает. В сто раз больше. Теперь у нас другая позиция. Переговоры в Пханмунджоме возобновятся. Первым делом обменяем больных и раненых пленных.

— Когда?

Он посмотрел на меня поверх пенсне и назвал срок. Двадцатые числа апреля.

Я аккуратно поставил бокал.

Если это правда, то через две недели по всем экранам США пойдут кадры, как через линию несут на носилках американских мальчиков, — а мои газеты будут знать об этом за две недели до всех остальных. Это не сенсация. Это то, из-за чего меняют полосу за час до подписания номера.

А если неправда? Деза может утопить холдинг. В меня вцепится Хьюз, его миньоны… Большой риск.

— Зачем вы мне это даёте?

— Затем, — сказал Берия, — что у тебя там в Белом доме сидят люди, которые уверены, что здесь, у нас ничего не изменилось. Что усы сбрили, а лицо осталось. И пока они в этом уверены, разговаривать со мной никто не станет. — Он взял лаваш, разломил. — Ты не думай, я не подарки раздаю. Мне нужно, чтобы американский обыватель прочёл в своей утренней газете, что война кончилась, и чтобы под этим сообщением стояло, что кончил её не господь бог и не генерал Кларк. А я.

Глава 14

Раздался звук автомобильного мотора, по дорожке прошуршали шины.

Берия поднялся, прошёлся до окна и обратно, и я понял, что он нервничает.

За приоткрытой дверью в глубине дома скрипнула лестница.

Человек, который вошёл на веранду, был молодой, лет под тридцать, высокий, худой, в очках, в свитере и с закатанными до локтя рукавами. Лоб, брови, посадка головы и особенно этот быстрый оценивающий взгляд, которым он прошёлся по мне за полсекунды, — тут ошибиться было нельзя. Серго. Сын Берии. Тонкий, ничего от отцовской грузной округлости… Точно он.

Инженер, радиотехник, лауреат, кстати, зять Горького. Мальчик из хорошей семьи, который делает системы наведения для ракет. Суперсекретный товарищ… Как и сын Хрущева, кстати. Интересно, почему они все пошли по технической линии?

Меня ему не представили. И он не сказал ни слова. Еще раз посмотрел на меня, на отца, дождался его кивка. Потом подошёл к столику у стены, где стоял катушечный магнитофон — тяжёлый, в деревянном ящике с металлическими углами, с двумя дисками наверху и рядом чёрных клавиш. Судя по надписи немецкий.

В руке он держал бобину. Обычная катушка с коричневой лентой, бумажная наклейка сбоку, на наклейке от руки цифры.

— Эта? — спросил Берия хрустя пальцами.

Серго кивнул. Насадил бобину на левый диск, протянул ленту, поймал конец в прорезь приёмной, крутнул пальцем, выравнивая. Движения экономные, отработанные — он делал это в тысячный раз.

— Ты уже слушал ее?

— Только начало, чтобы отобрать нужный фрагмент. Потом сразу к тебе поехали.

Берия сел напротив меня. Снял пенсне, достал платок, вытер им потный лоб.

— Слушаем — сказал он.

— Что? — поинтересовался я

— Дача Хруща — коротко ответил Берия

Серго нажал клавишу.

Сначала не было ничего — ровное шипение, шорох, будто рядом сыплется песок. Потом далеко, глухо, но отчётливо: стук приборов, чей-то кашель, звон — бокал о бокал, и ещё раз, и ещё, вразнобой, как бывает, когда чокаются сразу несколько человек и не все дотягиваются. Скрип стула.

А потом заговорил человек.

Голос был высокий, окающий, весёлый.

И я его узнал. Это был Хрущев.

Берия протирая стёкла платком, пристально смотрел на магнитофон. Словно гипнотизировал его.

Аппарат брал плохо. Микрофон стоял где-то не там, звук приходил через вату, половина слов уходила в шорох и шипение. Разобрать можно было одного — того, кто говорил громче всех.

Я его и разобрал.

— … да пусть докладывают! Мы дома сидим, водку пьём, поминаем товарища Сталина, кто нам запретит?

Опять шорохи, стуки. Далекий голос, будто подходил к микрофону и отходил от него.

— … миллион, Коля. Миллион человек выпустят к лету. Кого благодарить будут? Зарабатывает дешевую популярность.

Второй голос был ниже и заметно пьянее.

— Ну и что… Он же и сажал.

— Не-ет, там Ежов постарался. Еще через месяц по всей стране будут знать, кто их выпустил. Не партия. Не правительство. Он!

— Ты потише.

— А чего потише? — новый стук приборов. — Вот скажи мне, Николай. Вся милиция под ним. Вся госбезопасность под ним. Погранвойска под ним. И ещё бомба эта…

— Во-от. — Голос стал довольный. — Ты сам сказал.

— Нельзя так!

— Тоже так думаю.

Берия выругался по-грузински, встал, начал ходить туда-сюда вдоль магнитофона.

Шорох. Кто-то наливал, опять звон рюмок.

— Я к чему веду, — продолжал Хрущев. — Вопросы госбезопасности надо решать коллегиально, в Президиуме.

— Он мне на коллегии… — Пьяный завёлся, и его понесло, и половина фразы утонула. — … как мальчишке. При всех. Я ему что, писарь?

— Вот об этом я и говорю. Совсем с нами не считается.

Пауза. Долгая. Звякнула вилка.

— В армии его тоже… — начал пьяный.

— Подожди.

Одно слово, и весь весёлый напор из голоса ушёл разом.

— Закуси, Коля, не части.

— Что за Коля? — тихо спросил я Серго. Тот стоял словно соляной столб, даже ни разу не моргнул.

— Булганин — коротко ответил он

Ага, министр обороны. Круто пошло…

Берия перестал бегать, сидел напротив меня, положив руки на скатерть, замер.

Дальше опять пошла еда, звон, чей-то кашель, разговор про рыбалку. Серго подкрутил регулятор, шипение стало тише.

А потом пьяный спросил — не громко, но чётко, потому что придвинулся ближе к тому месту,