Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

иски. Но у нас железная фактура, в судах вывезем. Благо Аарон последние полгода показал просто замечательные результаты. Еще и пиара получим дополнительно. Нет, тут одни плюсы…

А вторая мысль была та, из-за которой я вообще всё это затеял. Половина этих девочек попала на ферму потому, что читала журналы, разглядывала стройных моделей. Еще небось, и добровольно поехали… Мне тут в кресле удобно рассуждать про красоту, я сам планирую дальше печатать на разворотах двадцатилетних с осиной талией — и я же собираюсь рассказать стране, чем эта талия иногда оплачивается.

Ну и хорошо. Пусть будет неудобно. Ханжество — болезнь.

— Мартин, мне нужно отправить ответные телеграммы.

— Без проблем.

Я написал ответ на бланке, дал добро Синклеру печатать материал про фэт-фермы и голую китаянку на обложку и центральный разворот. Потом начал изучать. Телеграммы от Мардж и Эстер. Они были про одно и тоже. Материал по похоронам оцениваем как крупнейший актив, просим ускорить доставку, синдикация с другими СМИ уже прощупана, интерес бешеный.

— Мартин. Диппочта ушла?

— Вчера вечером, с курьером.. — Он покивал. — Через Хельсинки и Франкфурт. Завтра будет в Вашингтоне.

— Ты хороший человек, Мартин!

— У меня плохие предчувствия, Кит, — тяжело вздохнул дипломат. — Со вчерашнего вечера. Не лез бы ты к этим комсомолкам! Поломаешь им жизнь…

— Хватит ныть!

Потрепавшись с Мартиным, отослав еще одну телеграмму в поместье Ловеласа для Полли — все хорошо, немного задерживаюсь в Москве, волноваться не надо — я вышел на Моховую в двенадцатом часу. Апрель, солнце, дворники метут асфальт, редкие прохожие…

Я успел спуститься со ступеней и сделать по тротуару шагов пять.

Тёмная «Победа» подкатила к бордюру и встала так аккуратно, что я даже не услышал, как она подъехала. Заднюю дверь открыли изнутри.

«Двое из ларца». Тот, что покрупнее, с квадратной челюстью и белёсыми бровями, и второй — молчаливый, с залысинами. Те самые, что забирали меня из отеля в половине второго ночи.

Белёсый чуть подвинулся на сиденье, освобождая место, и сказал по-русски, потому что притворяться уже никто не собирался:

— Садитесь. Вас ждут.

* * *

Ехали молча и долго.

«Победа» прошла Арбатом, нырнула в Дорогомилово, выбралась на Можайское шоссе, и город кончился как-то сразу — только что были дома, и вот уже поля, чёрные после схода снега, редкие деревни, столбы, лужи в колеях. Потом свернули направо, на Рублёвское, и пошёл сосновый лес.

Белёсый сидел рядом со мной, положив ладони на колени, и за сорок минут не сказал ни слова. Второй вёл. Я смотрел в окно и думал не про Берию.

Я думал, что сейчас без четверти одиннадцать, что у Ольги семинар, что она уже в универе и наверняка огребает от начальства за несанкционированный контакт с иностранцами. И это советские боссы еще пока не знают о ночном «контакте», но скоро узнают. Швейцар, коридорные — все стучат и докладывают.

Я Снигерёвой пообещал защиту, а сегодня еду к человеку, который эту защиту может организовать щелчком пальцев. Это если сам не сгорит синим пламенем.

За Ильинским был шлагбаум и будка. Водитель показал что-то в развёрнутом виде, шлагбаум ушёл вверх. Дальше пошёл забор — глухой, зелёный, тянувшийся вдоль дороги неприлично долго. Потом ворота, ещё один человек в штатском, разворот по гравию, и мы встали.

Дом был не дворец. Двухэтажный, обшитый деревом, с широкой открытой террасой на южную сторону, с застеклённой верандой сбоку. Сосны стояли редко, между ними просвечивала река. Пахло смолой и мокрой хвоей. Где-то за домом женский голос говорил по-грузински что-то про рассаду, и ей отвечали.

Берия вышел на террасу сам. В светлой рубашке навыпуск, без пиджака, без пенсне — его он держал в руке, — и, увидев меня, развёл руки в стороны.

— Кристофер! Приехал, дарагой? Голодный?

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович. Да, аппетит успел нагулять…

— Что вам там в «Национале» дают? Икру? Икра — это не еда, икра — это закуска для дипломатов. Идем.

Стол был накрыт на застекленной веранде, и это был не обед, а демонстрация. Пхали трёх цветов, лобио в глиняной миске, сациви, зелень охапками, редис, молодой лук, сулугуни, горячий лаваш под полотенцем, ткемали, аджика в отдельной пиале. Красивая молодая официантка в белом фартуке принесла хинкали — большим блюдом, от которого шёл пар.

— Садитесь, садитесь. — Он сам придвинул мне стул. — Вино у меня своё. Не то, что подают на приёмах. Оджалеши. Мингрельское. Я буду к тебе на ты говорить, хорошо? Ты молодой, я уже старый…

— 54 это не старый.

Берия сам разлил, понюхал бокал. Я тоже приобщился.

Вино было тёмное, почти чёрное и сладкое.

— Вкусное!

— Хорошее, — согласился он с удовольствием. — Хинкали умеешь есть?

Я умел. И вовремя спохватился, потому что правильный ответ был «нет».

— Покажите.

Он показал. Взять за хвостик, надкусить сбоку, выпить бульон, а тесто от хвоста не есть и оставить на тарелке — по хвостикам считают, кто сколько съел. Я взял, надкусил и, разумеется, обжёгся, потому что обжигаются все и всегда, и Берия захохотал так, что подавальщица в дверях улыбнулась.

— Ничего! Это правильно. Кто не обжёгся, тот не ел.

Дальше он говорил. Много, охотно, с полным ртом, подливая мне вино каждый раз, как в бокале появлялось дно.

Из его речи я понял следующее. По нашему вопросу кое-что прояснилось, после обеда подъедут люди, послушаем одну пленочку. Но только после — аппетит портить нельзя, надо наслаждаться едой. И вином. Никакой политики, секретов… Это плохо влияет на желудочный сок.

Потом Берия начал расспрашивал про Америку. Про телевизоры — сколько стоит аппарат, сколько зарабатывает рабочий на автомобильном заводе, сколько месяцев он на этот аппарат копит. Как часто смотрит. Какие телеканалы… Потом почему-то перескочил на ипотеку. На сколько дают банки, какой процент…

Я отвечал честно, потому что врать тут было бессмысленно и потому что мне самому стало любопытно, зачем ему это.

— Двадцать лет, — повторил он и посмотрел в окно, на сосны. — Двадцать лет человек платит за свой дом. И, значит, двадцать лет он не хочет бунтовать против властей. Выплатить бы закладную…

— Примерно так.

— Ты теперь владеешь газетами, — сказал Берия, подливая мне вина. — Такой молодой и уже вах, магнат. Сколькими?

— Восемнадцать ежедневных. Плюс агентство, плюс журналы, еще радиосеть и телевидение.

— Тираж газет какой? Общий?

Я назвал. Он