Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— НАШИ-И-И!

Крик покатился по обозу, подхваченный десятком глоток. От дороги на Александрийск выворачивала конная лава. Сотни всадников в серебряной броне.

Я опустил арбалет. Ноги держали меня на честном слове и на остатках упрямства.

Передний всадник осадил коня в трёх шагах от меня.

— Прости, боярин. Как пальбу услыхали сразу подняли всех, да пока собрались…

— Вы вовремя, — оборвал я. — Живых вяжите, поле держите. Остальное потом.

Взглядом нашёл Богдана. Он стоял шагах в двадцати, весь в крови, своей и чужой вперемешку, и опирался на обломок копья, как на посох.

— Пленных не добивать! — крикнул я, и голос сорвался на середине. — Рыцарей особенно, если кто живой остался!

— Понял! — отозвался Богдан и тут же принялся орать это дальше по цепочке, своим страшным сотницким рыком, от которого шарахались даже свои.

Курмышцы разобрались с полем за пять минут, а может и того меньше.

Тех немцев, что побежали к лесу, догнали конями и «положили» на опушке. Тех, кто бросил оружие, сгоняли к обочине, вязали по рукам и ставили на колени рядами, лицом к дороге. Один попробовал дёрнуться с ножом, и это было последнее, что он успел сделать. Двух уцелевших латников выковыряли из брони, как раков из панциря, и связали отдельно, тройным узлом, под отдельный караул.

А я стоял посреди дороги и смотрел на то, во что превратились три версты до моего дома.

Разбитые сани. Конские туши в постромках. Тела вперемешку, наши и чужие. Чернели проплешины от гранат. У опушки остывали тюфяки, и от воздуха ещё тянуло кислым пороховым дымом. Кричали раненые, и по этим крикам, ходили люди с перевязками.

Мимо прошли двое дружинников, неся третьего на снятой с петель воротине от чьих-то саней. Тот держался рукой за перетянутое кушаком бедро и ругался. К слову, это добрый знак, молчащие раненые куда хуже ругающихся.

Барс стоял там же, где я его оставил, на трёх ногах, понурив голову. Я подошёл, взял его морду в ладонь. Он ткнулся мне в грудь горячими ноздрями и застонал… лошади умеют, кто слышал, тот знает. Я присел, осмотрел ногу: борозда от дроба через бедро, длинная и глубокая, но кость цела, и жила цела, кровь уже подсыхала коркой.

— Потом, брат, — сказал я ему. — Прости, сначала люди.

Подозвал парнишку из обозных, велел накрыть коня попоной и не давать ложиться. Совесть скреблась, но люди были важнее.

Иву я нашёл возле Ветра.

Конь ещё дышал. И с каждым выдохом на снег ложилась розовая пена. Три стрелы, пробитая грудь. Ива сидела рядом на снегу, и гладила его по храпу. Обратил внимание на повязку на шее, и уже позже узнал, что это постаралась Олена.

— Ива, ему больно, — сказал я.

Она подняла на меня глаза полные слёз, и всё поняла.

Подошёл Митрий. Я молча сделал ему знак, и он так же молча кивнул, наклонился и увёл её, полуобняв за плечи. Она не сопротивлялась, только когда поняла окончательно, что сейчас будет, зарыдала в голос, уткнувшись ему куда-то в ворот.

Я вытащил засапожник, опустился на колено и положил ладонь Ветру на тёплую шею.

— Спасибо, что вынес её из-под стрел, — сказал я ему.

Нож вошёл там, где шея встречается с черепом. Ветер вздрогнул всем телом, вытянулся и затих.

Вскоре из Александрийска подошли лёгкие сани, и с них ещё на ходу спрыгнул Фёдор, а за ним двое учеников с коробами и Инна. Как они успели собраться, я спрашивать не стал.

Смотреть на его работу было отдельным удовольствием. Он шёл вдоль раненых и сортировал на ходу. Инна уже стояла на коленях возле дружинника с разрубленным бедром и вязала жгут, отчитывая ученика за слабую закрутку.

Потом меня нашёл Фёдор. Глянул на плечо и показал на сани.

— В сани, Дмитрий Григорьевич.

Спорить я не собирался. Геройствовать со стрелой в груди бессмысленно и глупо.

Перед погрузкой я подозвал Митрия. Он подошёл и встал передо мной, как перед строем.

Его я ставил за старшего. Проговорил то, что, возможно, он и так знал: пленных держать связанными и врозь, рыцарей отдельно, под тройной охраной, глаз с них не спускать. Тюфяки, порох и всё железо собрать. Всех павших везти с почётом в Александрийск, после чего поимённо переписать. Послать гонца в Москву за Ратмиром. Его навыки мне понадобятся вскоре. Полсотни отправить по следам врагов, чтобы выяснить откуда те пришли, где стояли лагерем, сколько было лошадей.

Митрий слушал, не перебивая, и кивал на каждый пункт.

Меня уложили в сани рядом с Ивой. Напротив пристроили Богдана, он ворчал, что остался бы здесь, но при этом держался за посечённый бок. Олена села в изголовье, и последним, что я видел отъезжая, был Митрий посреди дороги: он уже показывал куда-то рукой, и люди двигались туда, куда он показал.

В Александрийск мы въехали малой колонной, вчетвером, на санях, да десяток верховых охраны.

Весь народ высыпал к воротам, до последнего человека. Мастеровые, бабы с детьми на руках, каменщики прямо с растворных корыт. Стояли вдоль дороги молча, и по лицам их ходил страх.

Я попробовал сесть в санях ровнее, чтобы не выглядеть покойником. Получилось, судя по лицам, не очень.

В доме Фёдор развернулся за минуты. Стол в горнице накрыли чистым холстом, ученики таскали кипяток, Инна раскладывала на рушнике инструменты, иглы, щипцы, кривые ножницы.

— У нас всё готово, Дмитрий Григорьевич, — сказал Фёдор, вымывая руки по локоть. — Рубаху срежем, дёргать не будем.

— Режь. Рубах у меня много, спина одна.

Мне дали кружку конопляной настойки, потом Инна подала палку, обмотанную холстиной, и я зажал её зубами.

Фёдор ощупал спину. Наконечник сидел под кожей у лопатки, бугром, дошёл почти до выхода. Я сам учил его на такой случай: не тащи назад через всю рану, дорежь и выведи наружу. Он и дорезал.

Больно было чудовищно, врать не буду. Но взвар и усталость сделали своё дело. Сознание отъехало куда-то в сторону, и я смотрел на операцию почти со стороны, как на чужую. Вот Фёдор ведёт нож коротким уверенным движением. Вот Инна разводит края раны и промакивает, не дожидаясь просьбы. Вот щипцы взяли наконечник, качнули, и он вышел вместе с обломком древка. Ржавый, зазубренный, с клоком моего полушубка