Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Когда положили последний оборот, за окном уже темнело.

Некрас дышал сам. И пульс на шее был хоть и слабый, но ровный.

— Смотреть каждый час, — сказал я. — Ковш не опрокиньте и, если пузыри пойдут валом или трубка захлебнётся кровью, будить меня немедля. Хоть из гроба.

— Разбужу, — пообещал Фёдор.

Я хотел добавить ещё что-то, но не смог вспомнить, что именно.

Тело вдруг сделалось чужим и очень тяжёлым, а левое плечо, о котором я, честно говоря, забыл часа на три, напомнило о себе так, что горница поплыла.

Меня довели до лестницы. Дальше я дошёл сам, из чистого упрямства.

В комнате, отведённой мне под спальню, было темно. Сундуки посреди пола, короба вдоль стены, свёрнутый ковёр в углу, мешок с посудой поперёк порога. Перина лежала на кровати голая, без единой простыни, потому что бельё осталось где-то в обозе.

Мне было всё равно.

Я стянул сапоги, повалился поверх перины, накрылся полушубком и провалился, кажется, ещё раньше, чем голова легла на изголовье.

* * *

Проснулся я рано, оттого что мне было жарко.

Причём жар от левого бока… повернул голову и увидел рядом, поверх одеяла, спящую Олену.

Когда пришла, я даже не слышал.

Я лежал и не шевелился. Голова была лёгкая и думать ни о чём не хотелось, но вскоре со двора донеслись крики.

Заголосили сразу в нескольких местах, лязгнули ворота, и следом залаяли собаки. Сквозь гвалт я разобрал обрывки фраз.

— Едут!.. Стяг великокняжеский!.. Отворяй, отворяй!..

— Княгиня! Великая княгиня приехала!

Я сел рывком, и рана тут же напомнила, что я про неё опять забыл.

Мысли быстро сложились в довольно неприглядную картинку. А именно, как Мария Борисовна поднимается наверх, и видит меня вместе с Оленой.

— Олена, вставай.

Она пробормотала что-то и глаз не открыла.

— Олена. Мария Борисовна приехала.

Это подействовало. Она слетела с кровати, подхватила с сундука платок, и её как ветром сдуло за дверь. Только доски на лестнице скрипнули.

Одевался я долго. Рубаху натянуть через раненое плечо оказалось отдельной задачей. Но вышел раньше, чем Мария поднялась наверх. С ней я чуть было не столкнулся на лестнице.

Увидев меня, она остановилась двумя ступенями ниже, и с облегчением выдохнула.

— Живой.

— Живой, — подтвердил я. — Куда ж я денусь.

Внизу, у дверей, гремели сапогами её люди, гудел Богдан, кто-то требовал сменить лошадей и накормить их.

Тем временем, она шагнула вверх и обняла меня обеими руками, притянув к себе, и левая её ладонь легла точнёхонько на повязку и вдавила её в рану.

— Ш-ш-ш… Маша, нежнее.

Она отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. И, зараза такая, усмехнулась.

— Нежнее? — переспросила она вполголоса. — Это ты мне говоришь? Ты, который меня по кремлёвским переходам за задницу хватал, как девку сенную?

— Так то была задница. А тут дырка в груди.

— Это тебе моя маленькая месть, — она поправила платок и оглядела меня сверху донизу. И пошла вниз, но отойдя совсем немного обернулась и сказала тихо, уже без всякой игры.

— Нет слов, описывающих мою радость, что ты жив.

— Извини за беспокойство, — сказал я. И больше про это мы не говорили.

Внизу, в горнице, меня уже ждали.

Ратмир стоял у окна, и по нему сразу было видно, что этой ночью он не ложился вовсе. Рядом Фёдор, в чистой рубахе, с красными веками и с листом в руке.

Оба поклонились, сперва княгине, потом мне. Мария посмотрела на меня, мол, твои люди, ты и распоряжайся.

— Садитесь, — сказал я. — Фёдор, ты первый.

Он развернул лист, и начал читать как раз когда мы с княгиней уселись напротив.

— Убитых на дороге шестьдесят человек, Дмитрий Григорьевич. Из дружины семнадцать, считая с теми двумя, что померли ночью от ран. Из обозных мужиков сорок три.

Я, скривившись, кивнул. Шестьдесят человек это очень много.

— Раненых из дружины семнадцать, — продолжал Фёдор. — Пятеро тяжёлых. Двоим ноги посекло дробом, одному пробили лёгкое копьём, у четвёртого разбита голова, но в сознании. И Некрас…

— С головой что делаешь? — спросил я про воина.

— Держу в темноте, не даю вставать, бужу каждые два часа, как ты учил. К утру стал узнавать своих.

— Значит, выкарабкается. Ноги смотри каждый день, дроб грязный, там непременно полезет краснота. Если пойдёт вверх полосой, режь сразу, не жди меня.

— Понял, — сказал он.

— Теперь про Некраса, — попросил я. — Подробно.

— Ночь пережил. Поднялся жар, сбиваем как ты учил. Дышит своим ходом, к утру стало пореже. Из трубки за ночь натекло полторы кружки, к рассвету почти встало. Пузыри идут ровно, валом не шло ни разу. В себя приходил дважды.

— Хорошо. Поить понемногу, но часто. Мясного отвара не давать до завтра, только жидкое. С кровати не поднимать вовсе, даже по нужде: подставляйте судно и не слушайте, если он будет ругаться. Воздух в комнате держать свежий, окно приоткрой, а его укутай.

— Сделаю.

— Сегодня зайду сам.

Мысленно я поставил себе зарубку. Не потому, что не верил Фёдору. А потому что мне надо было увидеть Некраса своими глазами и своими пальцами пощупать ему пульс.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла Олена.

Вошла с подносом, на котором стояли кружки и накрытый холстинкой кувшин с травяным взваром.

Одета она была так, как одеваются девки незамужние и вольные. Рубаха белого холста с красной вышивкой по вороту и обшлагам, поверх неё синий сарафан, подпоясанный узким плетёным пояском. Передник свежий, только надетый. Волосы в одну косу, перевитую лентой, коса выпущена на грудь, голова непокрытая, как девице и положено.

Правое плечо она держала скованно и поднос подхватывала больше левой рукой.

— Здравствуй, Великая княгиня, — сказала она и низко поклонилась в пояс.

А Мария Борисовна ответила почти тепло.

— Здравствуй, Олена, — она даже наклонила голову в ответ, на палец, но наклонила. — Что плечи твои? Срослись?

— Срослись, Великая княгиня. Боярин снял повязку, теперь только высоко руку поднять не могу да ночью ноет к непогоде. К весне, говорит, и это пройдёт.

— Дай Бог. — Княгиня взяла кружку. — Взвар с чем?

— Малиновый лист, зверобой да мёд. С дороги хорошо, кровь разгоняет и знобить перестаёт.

— Спасибо за заботу. Уважила.

Олена поклонилась ещё раз, поставила