Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Поцеловал.

Она замычала, дёрнулась, попыталась вывернуться, а потом принялась колотить меня кулаками в грудь.

И на третьем ударе попала точно в повязку.

— А-АЙ!

Меня согнуло пополам. Перед глазами поплыли цветные пятна, я зашипел сквозь зубы и вцепился в край столешницы.

— Ой! Ой, Дима! Господи, прости, я забыла! Дай посмотрю!

Она уже суетилась вокруг, тянула за ворот рубахи, лезла пальцами под повязку, и лицо у неё сделалось совершенно детское.

Я разогнулся, посмотрел на неё и заржал.

Смеяться, к слову, было тоже больно. Но остановиться я не смог.

Через мгновение засмеялась и она.

— Дурак ты, Строганов, — вытирая глаза, сказала она.

— Это я уже слышал, — ответил я, после чего Мария села на лавку и подобрала под себя ноги, как девчонка.

— Что дальше? — спросила она уже спокойно.

Я немного подумал: говорить ли ей об этом или нет?

— От него надо избавиться, — сказал я. — И чем раньше он умрёт, тем меньше крови прольётся.

Она долго смотрела на огонь в печи.

— Тогда так, — сказала она. — Про яд не знает никто, кроме нас двоих, и пусть так и останется. В Думе скажем, что приходили разбойники, никаких послов к герцогу я слать не стану, ты прав, их убьют по дороге.

— Согласен.

— А ты, — она подняла палец, — с этого дня будешь говорить мне всё. Пусть после, пусть задним числом, но будешь. Иначе я узнаю от чужих, а это, Дмитрий, куда обиднее.

Спорить я не стал. Как и не дал обещания посвящать её во все мои дела.

* * *

Прошло две недели.

Рана заживала, хотя удовольствия мне это не доставляло никакого.

Нагноения не было, и на восьмой день Фёдор снял половину стежков. Но плечо тянуло при каждом движении, а по ночам, стоило перевернуться на левый бок, я просыпался и шипел от боли.

Руку я начал разрабатывать на десятый день. Совсем понемногу… вперёд-назад, потом в сторону, потом с палкой. Выше плеча она пока не шла, но, как говорится, «лиха беда начало».

Некрас оказался живучим до неприличия. Нет, вы не подумайте, что я был не рад, но по всем законам он должен был умереть. И слава Богу этого не произошло.

Трубку из груди я вынул ему на пятые сутки, когда пузыри прекратились совсем. Он к тому времени уже требовал есть, ругался с Инной из-за жидкой каши и порывался сесть. Садиться я, разумеется, запретил ему, объяснив, что тогда его хоронить понесём, и все старания Федора и мои тоже полетят насмарку

Он послушался. Лежал, глядел в потолок и явно изнывал от безделья.

Павших хоронили на третий день.

Владыка Варлаам приехал сам. Я его не звал, просто послал гонца с вестью, а он собрался и приехал. Митрополит Московский и всея Руси, день пути по зимней дороге, с клиром и с певчими.

Могилу вырыли одну, большую, но каждого положили в своей домовине и над каждым поставили крест с именем, вырезанным на доске.

Отпевали долго. Мороз стоял сильный, но не ушёл никто, пока владыка не закончил.

После я говорил с семьями.

Каждой вдове передал по десять рублей серебром и по корове. Детям, у кого остались, кормление до пятнадцати лет из моей казны. Тем, кто был в холопстве, вольную посмертно, на всю семью, чтобы дети рождались свободными.

Одна баба, совсем молодая, с младенцем на руках, слушала меня и не понимала. Смотрела мимо и кивала невпопад, и я велел Инне увести её и посидеть с ней. В её понимании со смертью мужа мир рухнул. И в таком состоянии просто отпускать её было нельзя.

Немцев и шведов тоже похоронили. Отдельно, за оврагом, без креста, но в землю, а не в снег.

Вечером, перед отъездом, Варлаам зашёл ко мне.

Сел, оправил рясу и посмотрел на мою перевязь.

— Кто это был, Дмитрий?

— Немцы, владыко.

— Немцев на Руси много, а с тюфяками по обозам они не стреляют. — Он внимательно посмотрел на меня. — Я тебя, сын мой, знаю десять лет и научился отличать, когда ты чего-то недоговариваешь.

Я задумался, что говорить Варлааму. И посчитал, что кое-какую информацию ему стоит приоткрыть.

— Есть человек за морем, который решил, что я его враг, — сказал я. — И, по совести, он не ошибся.

— Церкви от него будет вред?

— Церкви от него будет вред первой, владыко. Он ставит кровь выше веры. Значит, крест у него будет висеть на стене для порядка, и не более того.

Варлаам помолчал, потом перекрестился.

— Тогда скажешь, когда понадобится помощь.

— Спасибо, владыко, — кивнул я, после чего мы распрощались.

Рыцарь с распоротым животом промучился три дня.Он метался, кричал по-своему, потом затих и на третью ночь умер. Никакой жалости к врагу никто не испытывал.

А через неделю вернулся Ратмир, возивший остальных пленных, и рассказал про казнь.

Казнили на площади у кремлёвских ворот, при огромном стечении народа. Сперва дьяк читал грамоту с обвинительной речью. Поведали людям, что они напали на меня, что побили шестьдесят человек, но как, кто и почему не говорили.

Потом пленников вешали.

Однорукого вешали последним. По словам Ратмира, он держался до конца, ни просить, ни выть не стал и даже посмотрел на толпу так, будто это она перед ним провинилась.

Дни между тем шли, и надо было жить дальше.

Ива ковыляла по дому с палкой, злая как оса. Шея у неё зажила хорошо, шов вышел тонкий, и я надеялся, что через год его будет видно только на ярком солнце. Но вот ходила она пока по дому прихрамывая.

Барс поправлялся. Борозда на бедре затягивалась, хромота ушла к концу второй недели, и он уже всем своими видом показывал, что недоволен, когда его водили шагом.

Богдан отлежался за пять дней и снова принялся гонять караулы так, что молодые выли.

А я, как только смог держаться в седле без матерных слов, взялся за то чего всегда мало, а именно за создание денег. Конечно, не в прямом смысле… в общем, я взялся за стекло. А потом, когда смогу его делать без замутнения, замахнусь на зеркала, и вот тогда-то деньги поплывут ко мне рекой.

* * *

Стекло я задумал давно. Ещё в Курмыше, глядя на волоковое окошко, затянутое бычьим