Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

мне и Никите, остальным было велено смотреть и запоминать. Дуть я, честно сказать, и сам умел только в теории. Видел один раз в прежней жизни, на ярмарке мастеров, — полчаса тогда простоял у будки стеклодува, как мальчишка. Кто бы знал, где это пригодится.

— С Богом, боярин, — сказал Никита, стоящий у меня за спиной.

Раструб я опустил в глазок, в самую массу, и провернул два раза, не спеша. Стекло легло на железо ровным слоем и потянулось за трубкой. Я вынул её и покрутил перед собой. Ком собрался плотный, с гусиное яйцо, и светился изнутри. Ни пузырей на нём, ни комков.

Рядом с печью у нас лежала чугунная плита, отлитая ещё зимой и выглаженная песком. Я прокатил ком по ней несколько раз. Плита зашипела, сняла с него лишний жар и выровняла бока. Снаружи стекло схватилось тонкой корочкой, внутри осталось мягким.

Дальше начиналось самое главное.

Я поднёс рукоять к губам и выдохнул из глубины груди. Первый выдох ушёл впустую, масса не подалась. Я дунул второй раз, посильнее, и внутри кома набухла пустота. Маленькая, буквально с лесной орех. Я перевёл дух и дунул снова.

Вся хитрость тут правильнее всего будет сказать была… в мере. Дунешь резко — стенку прорвёт, и работа насмарку. Пожалеешь дыхания — стенки останутся в палец толщиной, и выйдет не кувшин, а гиря с горлом. Дуть надо помалу, раз за разом, и всё время крутить трубку, иначе масса свиснет на одну сторону.

Пузырь рос.

Я дул и крутил, дул и крутил, и на глазах из огненного кома выходило брюхо будущего кувшина. Стенки истончались ровно, без залысин. Пару раз масса начинала тускнеть, остывая. Тогда я подносил её к устью печи, считал про себя до десяти и убирал. Дольше нельзя. Перегреешь, стекло поплывёт, а после отжига пойдёт трещинами.

— Боярин, горло пора, — сказал Никита. Он стоял рядом с самого начала, запоминал, что я делаю.

— Давай.

Никита взял деревянную лопатку, макнул её в кадку и прижал к стеклу там, где брюхо переходило в плечи. Мокрое дерево зашипело, рванул пар. Он вёл лопатку по кругу, я крутил трубку, и под его рукой на заготовке проступала шея. Потом он взял клещи с деревянными губками и потянул край вверх. Масса послушалась и вытянулась горлом.

Носик делали вдвоём. Никита отжал край лопаткой, я подхватил снизу второй, и мы вывели носик чуть кверху. Так вода будет литься дугой, а не хлестать по столу. Мелочь, а без неё кувшин не кувшин.

— Ручку дозволь мне, боярин, — сказал Никита.

— Вари.

Он набрал на отдельный прут малую порцию массы и раскатал её на плите в жгут толщиной в палец. Примерился и приложил горячий жгут к плечику. Горячее к горячему пристаёт намертво, тут главное не мешкать. Никита повёл жгут дугой вниз, прижал второй конец к брюху и оборвал лишнее.

И вот тут я едва не загубил всю работу.

Левая рука к тому времени затекла вконец. Рана, будь она не ладна, давала о себе знать. Она просела, трубка пошла вниз, и кувшин повело набок. Масса ещё была мягкой, горло начало заваливаться.

— КРУТИ! — от испуга громко крикнул Никита.

Я крутанул трубку, разом её поднимая. Никита подставил мокрую лопатку под брюхо, повёл, и стекло выправилось, послушное вращению. Несколько секунд мы оба молчали.

— Прости, боярин… вырвалось, — сказал он и покраснел.

— Правильно вырвалось, — ответил я. — У печи мы с тобой равны. Запомни и другим передай.

Стык ручки он загладил мокрым деревом, и шва не стало видно вовсе.

Осталось снять кувшин с трубки.

Никита набрал на понтию каплю массы, с грецкий орех величиной, и прижал её точно к середине донца. Капля прихватилась. Я провёл мокрым железом по стеклу у самого раструба кольцом, и стекло в этом месте тихо затрещало от холода. Потом стукнул по трубке ладонью.

Щёлкнуло. Кувшин отскочил от трубки и остался на понтии.

Горло после отрыва вышло рваное. Мы подержали его у устья, пока край не оплавился и не стал гладким, и чуть подправили носик. Всё.

— В отжиг, — сказал я. — И не дышать на него.

Никита стукнул по понтии, кувшин сошёл на деревянную лопату, и его бегом унесли в отжигальную печь. На донце остался шершавый след от капли.

Печь для отжига протопили ещё с утра. В ней не жар, а ровное тепло, как на хорошей лежанке. Стоять там кувшину сутки, а лучше двое, пока печь остывает сама собой. Стекло, остывшее быстро, рвёт изнутри. Оно лопается через час, через день, а то и просто в руках, когда его берут. Поэтому дверцу замазали глиной, и открывать её до завтрашнего вечера я запретил.

— Кажется, получилось, — сказал я вслух и вытер пот со лба. Оглянувшись, я посмотрел на лица шестерых мастеровых.

— Теперь слушайте, — сказал я, когда мастера собрались вокруг. — Работаем дальше так. Дуть учатся все, по очереди, на простых вещах — стаканы, склянки, кувшины. Битое не выбрасывать, всякий черепок в бой, он варку ускоряет. Каждую варку записывать. Сколько песка пошло, сколько поташа, сколько извести и боя, сколько часов держали жар и что вышло. Писать будет Никита, он грамотный. Тетрадь из мастерской не выносить и за оградой о ней молчать. Условия вы знаете.

Все тут же кивнули.

— Дальше про порядок. Варки ставим через день, пока не кончится промытый песок. Смены как на топке, по четыре часа, у глазков не спать. Ежели кто чужой станет расспрашивать, чем тут занимаетесь, отвечать одно: горшки обжигаем для литейной. Не врать, не путаться, просто горшки. Кто спросит второй раз, о том сказать мне или Богдану, и в тот же день.

— А коли из наших кто спросит? — подал голос углежог. — Дружинные, к примеру?

— Дружинным также отвечаем горшки, — ответил я. — Тем, кому доверим перевозить стеклянную посуду, я сам всё сообщу. Поймите, тайна здесь не только от врагов. Свой сболтнёт без умысла жене, жена куме, а через месяц о том уже в Новгороде на торгу судачат. Нам нельзя этого допустить. И пусть я прошу много, но поверьте, никто в накладе не останется. — Я сделал паузу, повторил поговорку. — Лучше синица в руках, чем журавль в небе*.

(От авторов (учитывая, что нас читают разные поколения, мы решили немного разъяснить смысл поговорки):