Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Намучались с печами, наматерились… хотя этим делом занимался только я.

Но ошибок было много, а сколько ещё выльется, когда мы начнём варить стекло, только Бог мог знать. Ставили печи три недели, потом ещё две сушили.

Сушка вышла отдельной пыткой. Сырую кладку нельзя разогревать быстро, иначе её разорвёт паром изнутри. Сперва в топке жгли солому, потом лучину, потом тонкие дрова, потом обычные, тем самым постепенно поднимая жар.

Несмотря на строительство стекольной мастерской, другие мои начинания продолжали строиться. И я мотался по ним, как заводной.

Плотину на зиму закрыли, но ряжи набивали камнем и в мороз, чтобы к весне встать под воду готовыми. Дорогу от Александрийска до большака домостили ещё по осени, и по ней теперь возили лес. Стены литейной подняли под крышу и накрыли. Замочную мастерскую поставили и утеплили, и Доброслав переселил туда четверых курмышских, которые целыми днями пилили, гнули и калили пружины для кремнёвых замков.

Домов поставили ещё девять. Улицу мостили по мёрзлой земле, что было в корне неправильно, и я понимал, что весной придётся перекладывать, но людям надо было ходить не по колено в грязи.

Первую варку затеяли на исходе февраля.

Загрузили горшки, подняли жар, и я просидел у печи всю ночь, глядя в глазок через закопчённое слюдяное окошечко. Очень напомнило процесс, когда я получал свой первый чугун. И меня это завораживало.

Утром выяснилось, что два горшка из четырёх лопнули.

Масса вытекла на пол, спеклась там бесформенным комом, и… рабочие это вычищали следующие два дня. Причина была понятная: глину сушили меньше, чем надо, торопились. Я обругал себя последними словами, потому что торопил их я сам.

Из двух уцелевших горшков стекло вышло такое, что показывать людям было стыдно.

Мутное, с грязноватым серым отливом и белёсой рябью. В нём плавали песчинки, которые так и не разошлись, а под ними стояли мелкие частые пузыри. Как бы сказать, если сравнивать, — они чем-то были похожи на плохую закваску в квасе.

Я взял на трубку каплю, дал ей остыть и покатал в пальцах.

— Ну что, боярин? — осторожно спросил Никита (старший сын Доброслава).

— Дрянь, — сказал я. У меня было время подумать над ошибками, которые мы допустили. И, к слову, ошиблись мы всего в трёх местах, и это, по правде говоря, не так уж и много для первого раза.

Первое, мы мало варили. Второе, судя по всему, в массу летела зола из топки. Продухи в своде сделали широко, и печной сор сыпался прямо в горшки.

И последнее, поташ. Он оказался грязный. Я взял его из старых запасов, а те выпаривали для селитряного дела, где чистота не нужна.

Всё это исправляли месяц.

Свод переложили, продухи сузили, на горшки сделали глиняные крышки. Тигли слепили новые и сушили их уже не торопясь, а обжигали трое суток, поднимая жар по волоску. Поташ перегнали заново, с двойным отстаиванием. Песок промыли ещё раз, теперь семь раз подряд, до слёз у промывальщиков и до ругани по всему двору.

Вторая варка была в конце марта.

На этот раз я держал жар полторы суток, и всё это время печь топили без остановки, сменами по четыре человека.

К вечеру второго дня я подошёл к глазку и отвёл заслонку.

Масса в горшке стояла ровная, светящаяся оранжевым, без единой тёмной прожилки. Я опустил в неё железный прут и вытянул, и за прутом потянулась чистая нить. Без крупинок и белёсой ряби.

— Пошло, — радостно сказал я вслух.

Пузыри всё-таки остались. Мелкие, редкие, но были. Я велел держать жар ещё восемь часов, ничего не трогая, и большая их часть вышла сама.

А вот цвет остался зеленоватым.

Не грязный и не серый, а именно зелёный, как речная вода на глубине. Железо в песке всё же сидело, и вывести его было нечем, покуда не привезут чёрный камень.

Я посмотрел на эту зелень и решил, что для первого раза она мне даже нравится.

Осталось решить, что отлить первым. К сложным изделиям мы обязательно придём, но пока я решил отлить…

Глава 9

…кувшин для воды.

Не кубок, не склянку для лекарских снадобий и уж точно не оконный лист. Кувшин. Простая пузатая вещь с ручкой и носиком. Хочешь понять, чему научился, начинай с простого, сказал бы я. Но это был мой первый подобный опыт и действовал я буквально на интуиции.

Первый опыт пошёл коту под хвост. Поэтому описывать его я не стану. Но второй раз… ладно, вру, в пятый раз у меня кое-что стало получаться.

Но вернёмся к выбору стеклянного изделия.

Польза от кувшина самая что ни на есть прямая. Кипячёная вода у меня в доме стоит в каждой горнице, порядок заведён давно и держится крепко. Вот пусть и стоит она отныне в стекле, чтобы видно было чистая ли. Заодно и Олене подарок.

В который раз я проверил массу.

Опустил в горшок железный прут, провернул и потянул вверх. За прутом пошла нить. Тонкая, с оранжевым блеском по всей длине. Я поднял руку на аршин, и нить тянулась, не рвалась.

— «То, что надо!» — порадовался я.

Теперь про инструмент.

Выдувную трубку Доброслав отковал загодя, ещё когда сохла печь. Полая железная трубка длиной в полтора аршина с небольшим. На одном конце деревянная рукоять с обмоткой, чтобы не жечь ни ладони, ни губы. Железо у печи нагревается быстро, а дуть в раскалённый прут желающих нет. На другом конце утолщение с раструбом, им и набирают стекло.

Вторая вещь проще некуда. Сплошной железный прут без всякой дырки внутри. На него под конец работы переносят почти готовое изделие, чтобы освободить горло от трубки и доделать его. Из прежней жизни помнил, что его называли понтией*. Мастерам же сказал «донный прут», и прижилось сразу.

(От авторов: выдувная трубка известна со времён Рима. В Киевской Руси стекло варили и дули до Батыева нашествия (для нас это тоже стало открытием), потом ремесло погибло вместе с мастерами. Первый стекольный завод в реальной истории России появится только в 1635 году. Дмитрий опережает историю больше чем на полтора века.)

Я снял кафтан, остался в рубахе и взял трубку.

Все шестеро сгрудились за моей спиной. Работать сегодня предстояло