Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Слюда стоила, как добрая лошадь, шла в оконницу мелкими пластинками, свет пропускала мутно и держалась плохо. Привозное стекло стоило вдвое, а то и втрое дороже слюды, а билось по дороге так, что до Москвы доезжала хорошо если половина. Стеклянной посуды на Руси не было почти вовсе, кроме той, что стояла по богатым домам как заморская диковина, и ту берегли пуще серебра.

Между тем стекло — это далеко не только окна.

Это склянки для лекарских снадобий, в которых зелье не портится и не отдаёт своим духом. Это посуда, в которой можно варить кислоту… как известно, кислота железо жрёт, а стекло нет. Это линза, а от линзы дорога к подзорной трубе и даже к микроскопу.

А делается всё это из песка. Из песка, золы да извести.

Начал я с сырья, потому что без него городить печь бессмысленно.

Песок нужен был белый. Обычный, рыжего цвета с речного откоса, не годится. Потому что в нем высокое содержание железа, и стекло из него будет получаться зелёным. Белый песок велено было искать по всей округе, и нашли его в двух днях пути, на высоком берегу, в старой промоине, куда ходили только за глиной. Привезли пробный воз, и я его сперва долго тёр между пальцами, а потом промывал в корыте у себя во дворе. Поймал себя на мысли, что сейчас похож на золотоискателя на диком прииске.

Промывка оказалась отдельным мучением.

Песок сыплют в корыто, заливают водой, мешают лопатой и сливают муть. Потом опять, и опять, и опять, пока сливаемая вода не пойдёт чистой. Зимой это делали в тёплом сарае, чтобы вода не мёрзла, и я задействовал на это шесть человек и потратил две недели. Промытый песок сушили на противнях над печью и просеивали через частое сито, отбирая всякий сор.

Второе, что нужно, это поташ.

Тут мне повезло, потому что поташ у меня уже делали. Его получали из золы. Вот только для стекла поташ нужен был куда чище.

Пришлось раствор отстаивать сутки, сливать осторожно, чтобы не взбаламучивать дно, а выпаривать медленно, на малом огне, снимая пену. И золу жечь только от лиственных дров, лучше всего от берёзы, а от сосны не жечь вовсе, потому что смола даёт грязь, которую потом ничем не выведешь.

Третье, известь. Тут проще всего… жжёный известняк у меня был свой.

Известь в стекле нужна за тем, что без неё стекло получается растворимое. Смешно, а правда: свари одну золу с песком, и выйдет прозрачная штука, которая от сырости мутнеет и понемногу расплывается.

Четвёртое, битое стекло. Своего у меня не было, и в первую варку я сыпал купленное, немецкое, которое велел скупать в Москве у всякого, кто продаст, хоть черепками. Бой помогает варке идти ровнее и быстрее.

И пятое, чего у меня не было и достать было негде.

Чёрный тяжёлый камень (пиролюзит), которым немцы чистят стекло от зелени. В моё время его называли иначе, а здешние стеклодувы, по слухам, зовут «стекольным мылом». Я объяснил купцам, как он выглядит и что делает, обещал платить за него как за пряность и стал ждать. Ждать, судя по всему, предстояло долго, а работать надо было сейчас.

Также я не забывал про вопрос касательно людей. Ведь стекло это тайна, которую украсть пожелают многие. К тигельной печи я чужих не подпускал, домну обнёс частоколом, и стекловарня была не менее важным объектом.

Поэтому людей я сам подбирал.

Взял шестерых. Все из Курмыша, все с семьями, все такие, кого я знал не первый год. Двоих от Доброслава, из тех, что стояли у тигельной печи и умели держать язык за зубами. Двоих гончаров, потому что гончар понимает и глину, и жар. Одного бывшего углежога, приученного сутками не спать у ямы.

А шестым, к собственному удивлению, я взял сына Доброслава. Он попросился сам и, прежде чем согласиться, я переговорил с его отцом. Всё-таки Доброслав наверняка хотел, чтобы сын продолжил его дело. Так в принципе и было, но, здраво рассудив, Доброслав не стал чинить препон. Тем более, что своего младшего сына он тоже стал к делу приучать.

На том и сошлись.

Всем шестерым поставили дома в отдельном углу Александрийска, за своей оградой, с воротами и караулом. Жалованье положил тройное против обычного мастерового.

И объяснил я им всё прямо, без обиняков.

— Дело, за которое беретесь, тайное. Кто вынесет за ограду хоть слово о том, что и в каком порядке мы сюда сыплем, того я не пороть буду и не в поруб посажу. Того я повешу за воротами. А семью его вышлю за Суру, к чёрту на кулички, и вольную отберу.

Вроде проняло, тем не менее, когда процесс будет налажен, за ними будет установлен надзор.

— И ещё скажу, чтоб не думали, будто я вас одним страхом держу, — добавил я. — Дело это на всю жизнь. Через пять лет вы будете первыми стекольными мастерами на Руси, а через десять к вам сыновья ваши в подмастерья попросятся. Такого больше нигде не дадут. Ни в Новгороде, ни у немцев.

Вот на этом месте у них заблестели глаза. Кроме страха я поселил в их сознании ещё одну вещь, и она надёжнее любого страха: вера в завтрашний день.

Тем не менее, я разделил работу. Попытался сделать нечто похожее на мануфактуру.

Один занимался только песком: мыл, сушил, просеивал. Второй только золой и щёлоком. Третий известью. Четвёртый топил печь и следил за жаром по цвету в глазке.

Печь начали ставить в середине зимы.

Место выбрали на отшибе, на пригорке за литейной, чтобы ветер сносил дым от жилья. Клали из того же огнеупорного кирпича, что шёл на домну, а его, хвала предусмотрительности, было запасено под завязку.

Сама печь вышла двухъярусная.

Внизу топка с двумя устьями, чтобы подбрасывать дрова с двух сторон и не сбивать жар. Над топкой свод с продухами. Сверху варочная камера, а в ней на кирпичных приступках стояли горшки.

Горшки эти, тигли по-нашему, лепили из огнеупорной глины с добавкой толчёного черепка, сушили в тёплом сарае и обжигали отдельно, потихоньку, чтобы не полопались.

В стенке варочной камеры прорезали окошки, «глазки», через которые мастер берёт массу на трубку. Каждое закрывалось глиняной заслонкой на железном крюке.

И была ещё третья часть, до которой здешние не додумались бы никогда.

Печь для отжига.

Штука в том, что стекло мало сварить. Его надо ещё правильно остудить.