Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

В горнице было натоплено и светло, свечей не пожалели. Две повитухи, созванные со стороны, поклонились мне и отошли к стене. Ксения полусидела на постели среди подушек, в чистой рубахе, косы убраны под платок. Лицо мокрое от испарины.

— Прости, Дмитрий Григорьевич, что в таком виде, — начала она и не договорила. Схватка. Ксения часто задышала, по правильному.

Я выждал, пока отпустит.

— Это ты меня прости, в такой час пустила, — сказал я. — Алексей просил, чтобы я сам глянул. Дозволишь?

— Гляди… — выдохнула она. Этот момент был оговорен сразу, когда только стало известно, что Ксения беременна. И у неё было время подготовиться к этому морально. А то, что я лучший лекарь в княжестве, знали очень многие.

Дальше я работал молча.

Живот мягко пощупал поверх рубахи. Дитя лежало головкой вниз, головка стояла уже низко. Дождался схватки, почуял ладонью, как каменеет живот и как отпускает. Пульс на запястье ровный, чуть частит, для родов дело обычное. Потом приложил к животу слуховую трубку, точёную из груши, моей же выдумки вещь. Сердце дитя стучало часто и ровно.

— Всё идёт ладом, — сказал я Ксении. — Дитя лежит правильно, сердечко у него стучит хорошо. Ты в силах. Слушай Инну, дыши, как она велит, и силы попусту не трать. К утру будешь с дитём.

— Раньше срока ведь, — тихо сказала она. — Не страшно это?

— Две седмицы не срок, — ответил я. — Дитя крупное, доношенное. Видимо, ему просто не терпится глянуть на отца.

Она улыбнулась и тут же снова задышала на схватке.

— Как там Алексей? — спросила она, отдышавшись. — Извёлся, поди?

— Молится, — сказал я. — Первый раз вижу, чтобы так усердно.

— Скажи ему… — Ксения слабо улыбнулась. — Скажи, что я его не подведу.

— Сама скажешь.

У двери я задержал Инну.

— Потуг дождётесь без меня. Понадоблюсь, шли повитуху, я внизу.

— Разумеется, Дмитрий Григорьевич, — кивнула она. — Ступай. Тут теперь бабье царство.

Вниз я спускался спокойным. Насколько это возможно, когда внизу мечется будущий отец.

Алексей вскочил мне навстречу, едва я ступил с лестницы.

— Ну⁈

— Всё идёт, как надо, — сказал я. — Сам смотрел. Дитя лежит правильно, Ксения в силах, Инна при ней неотлучно. Осталось ждать. Сядь и дыши. Ты сейчас бледнее роженицы, — усмехнулся я.

Сел он всего минуты на полторы, потом заходил из стороны в сторону.

Врать не стану, ожидание вышло долгим. Часа три, если не больше.

Алексей за это время протоптал в горнице тропу. От печи к окну и обратно. Налитый кубок с вином так и стоял нетронутым. Пару раз он принимался расспрашивать меня про роды, какие я принимал. Я отвечал скупо, без страшных подробностей.

Раз спустилась младшая повитуха, за горячей водой. Алексей кинулся к ней, как в атаку. Та отговорилось, что всё хорошо, и ушла на верх.

Я попробовал занять его тавлеями. Алексей расставил фигуры, сходил дважды и забыл про доску.

Ива посидела с нами, поклевала носом и уснула на лавке у печи, свернувшись калачиком. Дорога по распутице вымотала и её.

Я, чтобы занять руки, перебрал свой лекарский сундук. Проверил иглы, нити в вощёной бумаге, склянки с хлебным вином, корпию. Всё лежало на месте, но рукам требовалось дело.

Наверху ходили. Скрипели половицы, глухо звякала посуда, изредка доносился голос Инны. Раза два Ксения вскрикивала, и Алексей всякий раз дёргался к лестнице. Я всякий раз усаживал его обратно.

— Кричит, значит, силы есть, — говорил я ему. — Молчащая роженица куда хуже, уж поверь.

Под конец он затих и просто сидел, глядя в пол и шевеля губами.

А потом по дому разнёсся крик… ни с чем его не спутаешь.

Алексей вскинул голову. Ива спросонья подскочила на лавке

— Это… — начал Алексей и не смог договорить.

— Это твой ребёнок, — сказал я и сам почувствовал, что улыбаюсь во весь рот.

По лестнице простучали шаги, и спустилась старшая из повитух, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами.

— С сыном тебя, Алексей Васильевич! — поклонилась она в пояс. — Мальчик у тебя. Голосистый, крепкий, и Ксения твоя молодцом, разрешилась ладно.

Надо было видеть его лицо. Страх сошёл с него разом. Алексей просиял, шагнул к повитухе, к лестнице, обратно, и вдруг сгрёб меня в охапку. Стиснул так, что рёбра хрустнули.

— Сын, Дима! — орал он мне в ухо. — СЫН!

— Задушишь… — прохрипел я.

Он расхохотался и отпустил. Ива смеялась у печи в голос.

Наверх нас позвали через четверть часа, когда там прибрались.

Ксения лежала бледная, но счастливая. У её груди возился свёрток в чистом полотне. Инна стояла рядом, усталая и довольная, передник уже сняла.

Алексей подошёл на цыпочках. Инна приняла свёрток и переложила ему на руки, показав, как держать под голову.

— Здравствуй, сын, — тихо сказал Алексей.

Свёрток в ответ сморщился и заорал. Алексей заулыбался во всё лицо.

— Как назовёшь? — спросил я.

Он переглянулся с Ксенией, и та слабо кивнула.

— Василием, — сказал Алексей. — В честь отца моего. Пусть дед во внуке живёт.

— Василий Алексеевич, — повторил я. — Добро, звучит.

— И моему отцу отпиши, — тихо попросила Ксения. — Он ждёт.

— Первым же гонцом, — пообещал Алексей. — Пусть Кара-Булат знает, что у него внук растёт.

Пока отец с матерью любовались наследником, я отошёл с Инной к окну.

— Рассказывай.

— Роды чистые, Дмитрий Григорьевич, — вполголоса начала она. — Дитя вышло ходко, Ксения тужилась ладно, как я велела. Разрывы были, да малые… я ушила, три стежка положила нитью варёной, обмыла всё хлебным вином, как у нас заведено. Кровь унялась своим чередом, утроба сжалась и стоит твёрдо, я проверяла рукой. Послед вышел весь, я его разобрала по долькам и оболочки просмотрела на свету, целый, ничего внутри не осталось. Роженица измучена, но в силах. Испить я ей дала и велела спать.

Я слушал и кивал. Про себя переводил на привычный язык. Швы наложены, кровопотеря обычная, плацента цела. Учить Инну было нечему.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай, как ходить за ней дальше. В горнице тепло держать, но не парить, бельё менять на чистое. Кормить сытно: бульон, каша, ничего тяжёлого первые