Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Про то, как забытая явилась без зова, я рассказывал медленно, и Елена вцепилась сестре в рукав.

Прокляла старуха царевну. На шестнадцатом году уколет она палец веретеном и умрёт.

Тимофей громко охнул, отчего все улыбнулись, я же продолжил.

Но последняя из вещих жён своего дара ещё не отдала. Смерть отвести она не смогла, а обернула её сном. Сто лет проспит царевна, и весь двор с нею, пока не придёт тот, кому суждено её разбудить.

Дальше было про то, как царь повелел извести все веретёна в царстве, и как выросла царевна, краше которой свет не видел. И как в самый день рождения забрела она в дальнюю клеть, где сидела над пряжей старушка, невесть откуда взявшаяся. Про укол я рассказал почти шёпотом. Уснула царевна. Уснул царь на троне, уснула царица, уснули повара у печей и псы на дворе. А вокруг дворца поднялся терновый лес, колючий да глухой, и не стало сквозь него ходу никому.

Служанки у дверей стояли не дыша. Одна так и замерла с кувшином на весу, боясь звякнуть.

— Сто лет, это долго, — говорил я. — Состарились и померли те, кто царевну помнил. Не один королевич пробовал пробиться сквозь тот лес, да шипы держали крепко. А на исходе сотого года ехал мимо молодой царевич, и услыхал он от древнего старика сказ про спящую царевну. И повернул коня.

Перед ним терновник расступился сам. И зацвёл там, где расступался. Прошёл царевич через спящий двор, мимо спящей стражи, поднялся в ту самую клеть… а там она. Спит, и сто лет её не тронули. Наклонился он и поцеловал её.

— И царевна открыла глаза, — сказал я, — а с нею проснулся весь дворец. Царь на троне, царица, повара у печей, псы на дворе. Огонь под котлами ожил, и жизнь пошла дальше, будто и не было тех ста лет. Сыграли царевич с царевной свадьбу, и я на той свадьбе был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.

Я замолчал.

В горнице стояла тишина. Долгая, с полминуты никто не шевелился. Тимофей спал, привалившись ко мне, кулак под щекой. Когда уснул, я и не заметил. Мария Борисовна сидела, подперев щёку ладонью, и смотрела на меня, не отрываясь.

— Ох… — выдохнула наконец Елена. — А дальше? А детки у них были? А старуху ту злую наказали?

— Дальше сами придумаете, — сказал я. — На то она и сказка.

Настя молчала дольше всех. Потом сказала тихо, не поднимая глаз от стола.

— Хорошая сказка… Выходит, суженый ей был назначен, когда она ещё в колыбели лежала. За сто лет до того, как он и родился-то. И ждала она, сама не зная кого… и дождалась ведь.

— Дождалась, — согласился я.

Она улыбнулась мне, светло и чуть мимо меня, куда-то в свои мысли. Мария Борисовна поднялась из-за стола.

— Всё, красны девицы, поздно уже. Спать пора. Тимофея не будите, унесут.

Елена ещё сделала попытку выторговать «одну маленькую, самую коротенькую», но её увели. Тимофея слуга унёс на руках, тот и не проснулся. Настя, уходя, поклонилась мне отдельно… совсем взрослая выросла.

(От авторов: сказку о спящей царевне впервые запишет Шарль Перро только в 1697 году, братья Гримм дадут свой извод в 1812-м, а стихами по-русски её перескажет Жуковский в 1831-м.)

Служанки убрали со стола и ушли. Мария Борисовна сама налила вина, мне и себе, и придвинула ко мне хлеб.

— Теперь о деле, — начал я. — Что известно про посольство? У меня твоя грамота да гонец, который ничего не знает.

— А у меня немногим больше, — она пригубила вино. — Обоз большой, идут медленно, распутица их держит. Венецианцы и римляне вместе, а кто во главе, заставские не разобрали. Будут завтра к вечеру, а то и на день позже. По такой грязи загадывать пустое.

— Я за этим советом полдня скакал, между прочим, — проворчал я.

— Да неужто, — она поставила кубок. — Полдня скакал, на ночь глядя, по распутице… совет держать. Дмитрий Григорьевич, ты бы хоть врал складнее. Совет твой преспокойно ждал бы до завтра. А вот ты, стало быть, ждать не мог.

— Служба, — ехидным тоном ответил я. Моя игра была раскрыта, а планы достались противнику…

— Служба, — с издёвкой покачала она головой. — Усердие твоё отмечу особо… Поселят тебя в гостевой спальне. Той, где обычно.

И взгляд поверх кубка, с лукавой улыбкой. Она мне прямо намекала, что ждёт меня по тайному ходу у себя в спальне.

— Где обычно, — повторил я. — Добро.

— Ступай, устраивайся. И вот ещё что, Дмитрий Григорьевич… не засиживайся там за бумагами. Ты устал с дороги. Тебе нужно лечь пораньше.

— Смертельно устал, — подтвердил я. — Лягу.

* * *

Через час, когда Кремль затих, я взял свечу…

Стена в гостевой спальне отходила в сторону, если знать, куда давить. Узкий лаз, три десятка шагов в темноте, поворот. Вторая стена, уже её.

Мария Борисовна сидела у зеркала (начищенного медного листа) спиной ко мне, в одной сорочке, и расчёсывала волосы. Не слышать меня она не могла, камень по камню не шёлк. Но при этом не обернулась. Гребень шёл по волосам ровно, сверху вниз, не сбившись ни разу.

Распущенные волосы спадали ниже пояса. Днём такими их не видел никто, кроме сенных девушек. Ну и меня.

Я подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Плечи под тонким полотном были тёплые. Я повёл большими пальцами вдоль шеи, размял. Мария Борисовна чуть откинула голову, замурлыкала.

Руки мои поехали ниже. Сорочка была тонкая, а под сорочкой не было ничего. Когда ладони легли ей на грудь, она повернулась на стуле, не вставая. Взяла меня за ворот рубахи, потянула к себе вниз и поцеловала. Неспешно, но, как бы правильно сказать… по-хозяйски. Из чего я сделал вывод, что Мария до сих пор не оставляла мысли показать кто главный. К слову, я не собирался эту иллюзию развеивать.

— Здравствуй, — шепнула она мне в губы.

— Здравствуй.

Я подхватил её под спину и колени, чтобы поднять. Не вышло… она упёрлась ладонью мне в грудь.

— Нет уж. Стой, где