Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

заговорил он через толмача. — Прежде всякого торга скажу то, что велено сказать. На земле Республики с вашими людьми случилось зло, и вина за то зло лежит на нас, ибо гость свят, а мы гостей не уберегли. Тела ваших сынов мы привезли сами, с той честью, какую могли им дать. Об остальном дозвольте говорить в свой час… Скажу и ещё одно. Дож Кристофоро Моро призван Господом ещё в ноябре. Ныне Республикой правит дож Никколо Трон, его словом и словом Сената я говорю, и слово это будет твёрдо.

(От авторов: Пьетро Мочениго реальное лицо, один из славнейших флотоводцев Венеции, капитан-генерал моря в войне с османами. В нашей истории он сам станет дожем в 1474 году. Никколо Трон правил Республикой с 1471 по 1473 год, сменив Кристофоро Моро, умершего в ноябре 1471-го.)

Потом вперёд вышел кардинал.

— Святейший отец Павел, епископ Рима, шлёт Великому князю Московскому и матери его благословение и привет, — переводил книжник. — Святейший отец наслышан о земле русской, о вере её и о победах её, и давно желает, чтобы между Римом и Москвою легла дорога… не для одних купцов. Я стар, путь мой был долог. Но я рад, что глаза мои увидели этот город. О делах же говорить станем, когда будет на то воля государя. Я умею ждать… в мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо.

По лавкам сдержанно хмыкнули.

— «Ох, не зря Рим прислал именно этого старика», — пронеслась у меня мысль.

Иван выслушал обоих не шелохнувшись. Ответил коротко.

— Москва гостям рада. За честь, с которой привезли вы наших людей, спасибо.

После этого заговорила Мария Борисовна.

— Великий князь слово ваше слышал, и я его слышала, — голос её шёл по палате ровно, до дальних лавок. — Скорбь ваша принята. Сынов наших мы взяли из ваших рук, дальше о них позаботится земля, которая их родила. И худом мы вашей чести не помянем, ибо везли вы их с честью. Слово дожа и слово святейшего отца выслушано со вниманием. Отдохните с дороги, а князь объявит вам свою волю.

Дальше пошли дары.

Ивану поднесли кубок синего стекла в золотой оправе, работы муранских мастеров. Князь держал лицо, но кубок к свету всё-таки повернул. Марии Борисовне поднесли ларец, а в ларце чаши из фарфора, да бархат, да пряности (шафран с перцем, судя по духу на всю палату).

— «Блин, на фарфоре тоже можно немало денег поднять! — подумал я. Вспомнить бы как его получали… Вроде, глина? Или из костей?..»

Я решил, что обязательно попробую вспомнить как его получали и, если получится, налажу его производство.

Тем временем Варлааму дар подносил сам кардинал. Книга — Евангелие греческого письма, в окладе, по листам золото и краски.

— От святейшего отца, — сказал Гийом через книжника.

Варлаам перекрестился и поклонился. В меру поклонился, как гостю. Но от души, это было видно.

А потом Мочениго повернулся ко мне.

— Воеводе московскому, — огласил толмач, — Республика подносит особый дар.

Двое из свиты внесли и раскрыли передо мной ларь. Панцирь миланской работы, воронёный, с золотой насечкой по краю, к нему наручи и латные рукавицы. Я провёл пальцем по кромке нагрудника, щёлкнул по нему костяшкой. Сталь отозвалась чисто. Работа была отличная. Миланцы своё дело знали.

— Добрая работа, — вслух сказал я. — Спасибо Республике.

Мочениго поклонился мне отдельно, на что я чуть склонил голову, как того требовал этикет.

Мария Борисовна чуть повернула голову к сыну. Могла бы и не поворачивать… Иван ждал этого часа с самого утра.

— Посольство ваше примем через три дня, — объявил он звонко. — Тогда все ваши слова выслушаем и на все дадим ответ. А до той поры отдыхайте с дороги и ни в чём отказа не знайте. Москва гостям рада.

Мочениго поклонился престолу. Кардинал склонил голову следом, и мне почудилось, что три дня его ничуть не огорчили.

Гости двинулись к дверям. Мария Борисовна, не поворачивая головы, обронила вполголоса, для меня одного.

— Три дня, Дмитрий Григорьевич. С кого начнёшь?

— С того, кто умнее, — так же тихо сказал я. — С кардинала.

Глава 12

— Рыбу подашь волжскую, уху и пироги, а вино фряжское, — сказал я ключнику. — И свечей не жалей. Не тот гость, чтобы воск жалеть.

Ужин я назначил в малой палате и тянуть с этой встречей не стал. К слову, кардинал на приглашение отозвался сразу.

Варлаам пришёл первым, со своим книжником, который был взят в качестве переводчика.

— С чего он начнёт, как думаешь? — спросил я Варлаама.

— С веры не начнёт, — ответил тот. — Начнёт с войны. А веру приплетёт после, к войне… так у них заведено. Ты, Дмитрий Григорьевич, в догматы не лезь. На то я здесь.

— Договорились.

Кардинал прибыл точно к сроку. Посох его стучал по переходу издалека. Шёл он медленно, но сам, под руки взять себя не дал. С ним пришёл свой толмач, монах помоложе, только тот за весь вечер сказал едва десяток слов. Сидел, слушал, как переводит наш книжник, и кивал.

Сели без чинов. Ел старик мало. Уха, хлеб, вино пополам с водой. Зато смотрел много. На образа, на слюду в окнах, на мои руки.

Я тем временем крутил в пальцах нож для сыра. Поймал себя на этом, положил. Через минуту нож снова оказался у меня в руке.

— Я стар, — заговорил кардинал, когда унесли первую перемену. — На долгие подступы Господь мне лет уже не отпустит, потому скажу прямо, а ты прости старику прямоту. Рим хочет союза. Не торга и не приязни на словах… союза христианских государей против турка. Султан сидит в Константинополе двадцатый год. Каждый год сила его растёт, а наша тает. И вот Рим смотрит на восход и видит Москву. Москва взяла Казань. Такую силу нельзя больше не замечать, и Рим её замечает.

Книжник переводил, и кардинал терпеливо ждал и ни разу не перебил.

— Дело это начинал не я, — добавил он. — Брат мой Виссарион, грек из Никеи, положил на него жизнь. Вот я и довожу за него.

Я слушал и держал лицо. Весной от меня в Кафу уйдёт обоз. Тридцать стволов и четыреста