Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

галеру принимать станем, Москва ставит новый город и порт. Крепость, пристани и торг. Имя городу Ивангород, в честь Великого князя Ивана Ивановича. Пусть стоит, пока стоит Русь.

Дума загудела. С дальней лавки проворчали, что на болотах от веку городов не ставили и что серебро то болото сожрёт без остатка.

— Венеция, сказывают, вся на болоте стоит, — тут же отозвался Иван. — И не бедствует.

По лавкам засмеялись, и ворчун утих. Мочениго дослушал толмача и коротко кивнул. Иван держал лицо, как его учили держать. Только уши выдали, налились красным.

— «В прежней моей жизни на этом самом месте стоял другой город, — подумал я и потёр подбородок. — И закладывал его другой царь, двести с лишним лет спустя».

(От авторов: в реальной истории Ивангород будет заложен в 1492 году на реке Нарове, напротив ливонской Нарвы. А в устье Невы город поднимется только в 1703 году… Пётр Первый назовёт его Санкт-Петербургом.)

Тогда вперёд вышел кардинал.

— Святейшему отцу радостно будет узнать, что на севере встаёт новый христианский город, — переводил книжник. — Рим поможет его строить. Пришлём инженеров и каменных дел мастеров, из тех, что ставили стены в Остии и водовод во Фраскати. Людей выберу я сам.

— О церковном мы с владыкой Гийомом уговорились наперёд, — сказал Варлаам. — Мастерам латинским при стройке дозволена малая капелла и свой священник, для своих. Среди русских людей не проповедовать, в свою веру никого не звать и школ своих не заводить. На том писана грамота нами.

По лавкам сдержанно хмыкнули. Кардинал наклонил голову и перехватил посох поудобнее.

Что владыка выторговал себе сверх той грамоты, я не спрашивал. Своё он выторговал наверняка. Даром Варлаам не отдавал даже благословения.

— Ответ Москвы вы слышали, — закрыл приём Иван. — Грамоты дьяки сядут писать нынче же. А вам, гости, доброго пути. Москва вас не забудет.

Послы пошли к дверям. Казначей с двумя дьяками уже ждал их в сенях, принимать сундуки с вирой по описи. Мочениго задержался возле меня на полшага.

— Кормчих своих пришлю к твоим межевщикам на Неву, — сказал он через толмача. — Порт ставят от воды, воевода, а не от стен. Пусть сперва промерят, где стоять кораблям.

— Пришли, — согласился я. — Промеры нужны до первого камня.

А кардинал, проходя, приостановился и сказал негромко, уже без книжника, на латыни, медленно, чтобы я разобрал.

— Хотел бы я увидеть тот город, сын мой. Но тут уж… даже я не умею столько ждать.

Варлаам поймал меня там же, на переходе, и взял слово, что первым в Ивангороде встанет не амбар и не кабак, а храм.

— Даю, владыко, — сказал я. — Только рвы под амбары начнём рыть тем же днём. Море ждать не станет.

— Море не станет, — согласился он и перекрестил меня. — А Господь подождёт, Ему не впервой.

Следом меня нагнал Иван.

— Дядя Дима, — начал он издалека, — а в первый переход на галере кто пойдёт?

— Люди пойдут. Взрослые, — сказал я.

— Я тоже почти…

— С матушкой договаривайся, — оборвал я его. — Осилишь её, возьму и тебя.

Иван засопел и ушёл думать. Задачку я ему подкинул потяжелее всей морской науки.

Посольство ушло из Москвы через два дня, едва подсохла дорога. Возки и вьючные лошади тянулись к воротам с самого утра. Мочениго сел в седло сам, без подставки, и ни разу не оглянулся. Иван же, как мне потом рассказала княгиня, в тот вечер выпросил у дьяков чертёж невского устья и уснул с ним в обнимку.

* * *

Ещё накануне отъезда послов Мария Борисовна зазвала меня в кабинет. На столе лежали грамоты, и по верхней я узнал руку Ощеры, столбики цифири на пол-листа.

— Погляди сюда, Дима, — сказала она. — Вира пришла и уйдёт родам погибших, вся, до копейки. Дороги съедают серебро каждый месяц. Ивангород ещё и колышком не размечен, а уже и тот присосался к казне…

Она имела в виду, что надо закладывать расходы на прокорм полутора сотен венецианцев на два года, на дома пяти мастерам, а теперь ещё для римских инженеров.

— К Пасхе привезу в Москву обоз с товаром, — сказал я. — К лету будет тебе доход.

— За язык тебя никто не тянул, — она кивнула и подвинула ко мне хлеб.

Это у неё значило, что разговор окончен и что мне верят.

Внизу меня перехватил Ощера, всё с той же грамотой. Он развернул лист прямо на ходу, начал забивать мне голову ненужной информацией.

— Полтораста ртов на два года. Хлеба и круп тысяч шесть пудов, это раз, — он загнул палец. — Солонина, рыба, соль, это два. А дрова, кров и сторожа при них…

— Иван Васильевич, — так и хотелось сказать: зачем ты мне делаешь мозг? Но вряд ли он бы понял эту фразу, поэтому пошел путем лести. — Ты умудрённый жизнью муж, и в этой науке тебе нет равных. Так что делай как знаешь. Хорошо?

— Наука, — вздохнул он, свернул грамоту и проворчал. — Дорогая нынче наука. Ну да ладно, сам всё сделаю.

В Александрийск я выехал наутро. Большак (большую, главную дорогу) на Москву казна мостила уже всерьёз. Артели шли одна за другой. Впереди резали полотно и сыпали песчаную подушку со щебнем, за ними клали тёсаный камень, а канавы по обочинам рыли мальчишки из окрестных деревень, по копейке в день. На новгородском конце работала встречная стройка. Тверской отрезок Михаил Борисович вёл своим коштом, уговор держал, а в грамотах не забывал перечислить, во что ему эта дорога становится. Пошлину и убыток брат княгини считал не хуже Ощеры. А к устью Невы ещё по слякоти ушла межевая партия, промерить протоки, выбрать сухой берег и набить вешки под будущие стены. Вестей от неё я ждал к маю.

В самом Александрийске я в первый же день полез на леса.

Стену начали класть, едва земля отошла. После зимней засады я зарёкся жить за частоколом. Частокол хорош против лихих людей, а не против тюфяков. Класть же, как кладут соборы, тёсаным камнем насквозь, растянулось бы лет на десять и съело бы всю мою казну.

Я велел иначе. Две стенки из обожжённого кирпича, наружная и внутренняя, ведутся по шнуру. Простенок между ними набивается