Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— Во Флоренции такого нет нигде, — согласился Леонардо и добавил подумав: — И слава Богу.

(От авторов: отношение к мытью в Европе XV века уже портилось, а к XVI веку медики и вовсе объявят горячую воду и открытые поры воротами чумы. Регулярно мыться Европа перестанет почти на два столетия. Русская баня всё это время будет исправно топиться по-белому и по-чёрному.)

Потом я парил Глава.

Уложил его на полок, прогрел двумя вениками, не касаясь, повёл от пяток к плечам, прошёлся вдоль хребта, по лопаткам, обратно.

— Всё, — сказал он наконец, — хватит, а то усну с дороги прямо тут.

Потом за меня взялся Богдан. Охаживал он меня так, что я вспомнил пару слов, которые при митрополите лучше не произносить. Левое плечо, правда, обходил бережно, про стрелу он помнил.

А потом настала очередь гостей.

Леонардо решился первым. Лёг на полок, вытянулся, кивнул. Я прогрел его и опустил веники.

— МАДОННА!

Стены выдержали. Дальше он терпел молча, только пальцы на ногах поджимались при каждом ударе. Когда я закончил, он сел, потрогал собственное плечо и заявил, что кожа у него теперь новая.

Томмазо орал на всю баню и поминал своих святых по именам, всех подряд, я насчитал не меньше дюжины. А когда я остановился, он приподнял голову.

— АНКОРА! — потребовал он.

— Ещё, значит, — перевёл Леонардо и лёг обратно на полок. — Тогда и мне.

Пришлось добавить обоим. Якопо от веника сбежал в предбанник, к Некрасу, и больше в парную не совался.

Под конец пошли к реке. Вода в конце апреля стояла ледяная, я нырнул первым, за мной Богдан со Жданом. Леонардо вошёл по грудь, задышал со свистом и начал вслух считать до десяти, чтобы себя не жалеть. А Томмазо разбежался с мостков и прыгнул.

— А-А-А!

Орал он уже из воды, но вылезать при этом не спешил. Якопо в реку не пошёл вовсе. Он стоял на берегу в чистой простыне, смотрел на нас как на больных.

В предбаннике Некрас встретил нас с кружками наготове. Они с Якопо за это время о чём-то сговорились на пальцах. Оба выглядели довольными беседой.

Тут в дверь постучали. Холопы принесли стопу чистого: рубахи, порты, онучи, всё по росту, гостям взамен дорожного.

— А наша одежда? — спросил Леонардо.

— Пропарят, вычистят и вернут, — сказал я.

Про то, что тащить в дом дорожных вшей и прочий гнус я не намерен, вслух говорить не стал. Люди они не глупые, сами догадаются.

Стол в предбаннике уже ломился. Мясо, рыба, пиво в жбанах. После парной и реки ели так, что холопы дважды бегали в поварню за добавкой. Ждан больше молчал и смотрел у кого пусто в кружке. Некрас порозовел и повеселел. Разговор пошёл, и Леонардо мерно гудел вполголоса, переводя друзьям то, что успевал. Работа ему выпала неблагодарная — пока он доводил до конца одну историю, стол уже смеялся над следующей.

— Рассказывай, боярин, — сказал Глав. — Полгода вас не видел. Что тут без меня было?

Я рассказал. Не всё, понятно… про что положено молчать, про то и молчал. Начал с того, что объявлено было при всей Думе. Что приезжало покаянное посольство из Венеции и Рима, что за побитых учеников заплатили виру серебром, а сверх виры Республика даёт галеру с Арсенала, с командой на два года, учить наших людей морскому делу. И что на невском устье Москва ставит новый город и порт, Ивангород, в честь Великого князя.

— Галеру? — переспросил Леонардо и даже переводить друзьям забыл. — С Арсенала? Боярин, я видел Арсенал… то есть я слышал, чужих туда не пускают. Венеция не отдаёт свои галеры никому. Никогда.

— А нам отдала, — сказал я. — Сильно провинилась.

Глав слушал молча и только кивал, для него в этой истории новостей было меньше, чем казалось Леонардо.

А потом я рассказал про зимнюю засаду на большаке, и тут уже целиком.

— Ждали нас на дороге. Шесть десятков наёмных, немцы и шведы, с тюфяками, били по обозу в упор. Некрас привёл подмогу из Москвы, десяток верхами, и в той рубке словил гранёный болт в грудь. В палец от сердечной сорочки, Глав. И с этим болтом успел срубить последнего пушкаря.

Глав повернулся и посмотрел на Некраса долгим взглядом. Тот пожал плечами, слегка усмехнулся. Поверить в такое очень сложно, в это время от куда более простых ран погибали.

— А дальше, — продолжил я, — довезли его до тепла, а сердце возьми и встань. И я вскрыл ему грудь и качал сердце рукой, пока оно само не пошло. Потом зашили, выпоили, выходили. Вот, сидит, пиво пьёт.

Леонардо перестал переводить на середине. Он смотрел на меня во все глаза, потом на Некраса, потом опять на меня.

— Ты держал живое сердце в рука? — спросил он. — Оно билось? Какое оно? Ты видел, как оно устроено внутри, эти… камеры? Я читал Галена, но Гален…

— Завтра, — сказал я, — всё завтра. Сегодня отдыхай, пей пиво. У нас впереди много времени.

Спешить мне было некуда, и манеру эту я выбрал нарочно. Гость на месяц мне без надобности. Мне нужно, чтобы этот парень остался здесь навсегда, врос, обжился и работал на меня в полную силу. А стало быть, кормить его ответами следовало постепенно.

Томмазо тем временем дошёл до кондиции. Он что-то зашептал Леонардо на ухо, тот отмахнулся, Томмазо зашептал настойчивее. Леонардо вздохнул.

— Мой друг спрашивает… — он повертел рукой в воздухе. — Спрашивает про женщин. Которые за деньги. Где здесь такие есть.

За столом стало тихо. Богдан уткнулся в кружку.

— Скажи ему так, — ответил я без злости. — Продажных женщин при моём дворе нет и не будет, здесь с этим строго, за такое и батогов можно отведать. Но есть вдовы. Война мужей не щадит, и вдов на Руси много. Если гость по сердцу придётся, вдова вольна сама решать, она никому не обязана. А неволить у нас нельзя никого. Ни за деньги, ни без денег.

Леонардо перевёл. Томмазо выслушал, поскрёб затылок и что-то уточнил.

— Он говорит, это долго, — сказал Леонардо. И добавил уже от себя, глядя на