Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

бутом, валунами, колотым камнем, щебнем и кирпичным боем, и каждый слой заливается известью с песком. Через каждые три сажени поперечная кирпичная перевязка, чтобы щёки не разошлись. Кирпич был свой, обжиговая печь работала с осени без роздыха, а бут возили с полей окрестные мужики, я платил за воз.

— Не по-соборному кладём, боярин, — как-то сказал старший каменщик и постукал по кладке кулаком. — Век такая стена не простоит.

— Век и не надо, — ответил я. — Надо, чтобы ядро держала и простояла, пока внуки не переложат. А ядру всё равно, что у стены в брюхе.

Без брака не обошлось. Одно прясло после дождей выпучило пузом. Бут насыпали толстыми слоями и поленились трамбовать. Разобрали, переложили. С того дня я велел сыпать слой не толще ладони и бить его до звона, а известь мешать при старших мастеровых.

Плотину достроили к большой воде, и успели впритык.

Ряжи, набитые камнем ещё по зиме, встали намертво, глиняный замок держал. Когда опустили затворы, река за час вспухла, походила кругами по новому ложу и пошла, куда ей было велено, на лотки.

— ПОШЛА-А! — заорали на мостках все разом, включая меня.

Один затвор почти сразу перекосило, и он засвистел струёй по всей щели. Подбивали клинья с мостков, по пояс в ледяной воде. Сам в воду не полез, но мужиков, что там работали, тут же в баню отправил, отогреваться, и велел горячего вина с похлёбкой им прям туда принести.

Бог миловал, и никто не заболел.

Зато потом было утро, когда тронулось первое колесо. Верхнебойное, в полтора моих роста. Вода легла на плицы, вал охнул, провернулся и пошёл с добрым скрипом. В литейной задышали мехи, да так, как ни один мехальщик отродясь не дышал. Я простоял на плотине, пока не продрог насквозь, уходить мне не хотелось.

Через две недели после пуска мы перелили в сталь первый здешний чугун.

Секрет передела был всё тот же, курмышский, тигельный. Чугун бьётся в мелкий бой, к нему обсечки кричного железа и чистая окалина, всё слоями в тигли, тигли в печь. Жар держится, пока масса не успокоится и не станет зеркальной. Чугун отдаёт лишний уголь железу, и в горшке рождается сталь.

Первая плавка вышла перекалённой на уголь. Полоса из неё лопнула под молотом на третьем ударе, и Доброслав долго вертел излом у самого глаза.

— Уголья много, — сказал он. — Обсечков сыпь вдвое.

Досыпали. Вторая плавка пошла как надо, и с неё началось. Плавки держали ночами, когда глазу виднее цвет в глазке, который, к слову, сделали уже из доброго стекла.

Из первых болванок ковали сабельные полосы. Заказ на пятьсот броней никуда не делся, кирасные листы шли партиями, как и уговаривались. Первую готовую саблю я сам согнул в дугу на колене и отпустил. Полоса выпрямилась со звоном, без залома.

Отдельно я посадил двух молотобойцев на мирное железо. Ножницы под овечью стрижку, майская была не за горами. Ножи хозяйские, за ними купцы приезжали уже сами. И мой личный ящик — скальпели, зажимы, иглы кривые и прямые, пинцеты. Пару скальпелей я отковал своими руками и полдня правил кромку на бруске.

Замочная мастерская тем часом отгрузила в Курмыш очередные два десятка кремнёвых пистолетов. Пружины из новой стали выходили ровнее прежних, и брака у сборщиков поубавилось.

А Доброслава я снарядил на Строгановку.

— Печей нам мало, — сказал я ему. — Здесь всё стоит и работает, тут Никита управится, да и я под боком. А на Строгановке поставишь ещё две тигельных и домну переберёшь. Людей возьми своих, кого сам учил.

— Разорваться мне, что ли, — буркнул он, а сам уже прикидывал вслух, кого берёт.

Через три дня уехал, и с ним младший сын. В Строгановку я его отправил, потому что надо было увеличивать количество орудий. Следовательно, поступлений в казну денег, которые нужны были казне.

Вечерами я садился за письма. Майко в Курмыш ушла грамота про селитру: заложить новые бурты, удвоить выварку, нанять людей, а также упоминал, что серебро пришлю с первым обозом. Четыреста бочек пороха уйдут по весне в Кафу, и после них погреба мои останутся почти пустыми. А тощих пороховых погребов я не люблю со времён первой осады.

Лёве в Стамбул грамота ушла ещё с посольской почтой. Про галеру, про Ивангород и про то, что берег, на который он вернётся, пустым уже не будет.

Туда же, к будущей палубе, я начал собирать людей. Велел отписать в Курмыш и в Нижний Новгород, надобно три десятка парней, грамотных и таких, кто воды не боится. Отцы поначалу упирались, дело невиданное. Потом прознали про жалованье, и один из курмышских, из старых обозных, привёл сына сам.

А по сёлам расширяли клинья (земельные угодья) под коноплю. Флоту, которого ещё нет, уже сейчас нужна пенька на снасти, а пеньке до бухты канатной нужен не один год поля.

Той же ночью, дописав письма, я перечитал свой список дел. За год он не стал короче… я дописал снизу ещё три строки, задул свечу и лёг спать.

Сена на будущую зиму мне надо было прорву.

Двести овец, конюшня, обозные лошади. Косцов на такую ораву не напасёшься, а руки летом дороги. И вспомнилась мне машина из прежней жизни. Брус с коваными пальцами, в пальцах снуёт нож-полоса с треугольными сегментами, а ход ножу даёт собственное колесо машины. Лошадь тянет, колесо крутится, нож стрижёт. В той жизни я видел такую у деда в деревне, ржавую, и однажды даже чинил.

Начали с Митрием вдвоём, в мастерской. Раму и дышло собрали быстро. Сегменты я отковал из тигельной стали и наточил, как бритву. Застряло всё на передаче. Колесо оборачивается медленно, а ножу надо сновать часто. Шестерён у меня не было. Вырезали цевочное колесо из сухого дуба, как на мельницах, к нему кривошип и тягу.

Первый выезд кончился на первой же сажени. Даже без травы он заскрипел и весь механизм заело.

— ТПРУ! — заорал Митрий, повисая на поводу.

Пальцы погнули, тягу сломали. В мастерскую возвращались молча. Я переставил сегменты реже и развёл пальцы шире. Со второго выезда машина прошла саженей пять, а потом снова встала.

— Боярин, а косцы-то надёжнее, — сказал Митрий, выковыривая траву из ножа.

— Надёжнее, — согласился я. — Погоди лет пять, посмотрим, что ты тогда запоёшь.

До лета ещё время было, а до сенокоса ещё