Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

это, наверное, к лучшему. Помню, что молотил окованным краем щита по забралу и что-то кричал. Помню, как на третьем или четвёртом ударе смятое железо наконец подалось, ушло внутрь, и из прорези плеснуло тёмным.

— ААА!!! — он дёрнулся подо мной, но я не прекращал бить… пока он не затих.

Я сполз с него и сел в снег, хватая ртом воздух. Во рту стоял вкус своей крови, прикусил щёку, когда прилетело перчаткой.

Подняться получилось со второй попытки.

Левая рука не поднималась совсем. Пальцы ещё шевелились, а плечо стало чужим, и я понимал почему: удар перчаткой вогнал обломок глубже. Наконечник пробил тело насквозь, и задрав руку я чувствовал его со спины. Я уже был не боец, уж точно не в ближнем бою.

А бой продолжался. У леска ещё рубились, мужики с рёвом давили немецкий строй числом и злостью, тогда как где-то справа хлопали тетивы.

Я доковылял до саней. Арбалет лежал на рогоже — разряженный, тетива спущена.

— Олена. Помогай.

Она поняла без объяснений. Я прижал арбалет ложем к борту саней и навалился коленом, чтобы не елозил. Олена ухватила рычаг правой рукой, потянула и тетива доползла до половины и встала. Тогда она развернулась, упёрлась в рычаг плечом и повисла на нём всем телом, зажмурившись. Тетива поползла дальше, нехотя, по волосу, и наконец щёлкнула.

— Ещё раз смогу, — выдохнула она и сразу потянулась к коробу за болтом. При этом я видел, как она осунулась. Сломанные ключицы и ребра давали о себе знать. Но другого выбора у меня не было. Мне нужна была помощь, иначе смерть.

— Больно? — всё-таки спросил я, укладывая болт в желоб.

— Тебе больнее, — она мотнула подбородком на моё плечо, где из полушубка торчал обломок. И усмехнувшись добавила. — Стреляй давай, потом друг друга пожалеем.

И ведь не поспоришь.

Я положил ложе на борт, выцелил арбалетчика у опушки. Он засел за сосной и работал по мужикам, как по мишеням.

— Дзинг, — болт взял его в бок, и он осел, прижимая руку к животу.

После этого мы с Оленой снова принялись перезаряжать. Олена помогала с рычагом, после чего я целил и жал на спуск. Второй болт ушёл в пешего, что наседал на нашего дружинника, третий — куда-то в свалку, и я до сих пор не знаю, попал ли.

И тут вскрикнула Ива.

Я резко обернулся, и боль прострелила до поясницы. Сестра сидела у полоза, зажимая шею ладонью, и между пальцев у неё текла кровь.

Не помню, как оказался рядом. Отнял её руку от шеи и выдохнул. Там была глубокая борозда по боковой стороне шеи. Стрела прошла по касательной и распорола кожу с мясом. Кровь шла тёмная и без толчков. А значит крупные сосуды целы. Пройди наконечник на два пальца левее, я бы сейчас держал на руках умирающую сестру и ничем не мог бы ей помочь.

— Жить будешь, — сказал я и прижал к ране её же ладонь, сверху добавив свою. — Держи так, крепко. Шить придётся, потерпишь.

Она кивнула, всхлипнула и, зараза такая, свободной рукой потянулась за следующей стрелой.

Рядом вырос Митрий. Возник из свалки, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке, увидел кровь на шее Ивы и лицо у него сделалось такое, что я на секунду забыл про собственное плечо.

— Что с ней⁈

И вот по этому голосу, по тому, как он смотрел на неё и не мог отвести глаз, до меня наконец дошло то, что я ухитрялся не замечать, наверное, год.

— «Да он же влюблён!» — понял я.

— Выживет! — тем временем ответил я.

Он ещё несколько секунд смотрел на Иву, потом сжал зубы, перехватил саблю и пошёл на последнего рыцаря.

— Митрий! Стой!

Куда там. Я рванулся следом и понял, что не догоню. Оставалось делать то, что я мог. А именно заряжать с Оленой арбалет.

Последний латник к тому времени остался один из своих. Вокруг него уже лежали двое наших мужиков, и подходить к нему больше никто не рвался. Он стоял в круге вытоптанного снега и водил мечом размеренно, как маятником, подпуская и отгоняя. Броня на нём была посечена, помята, из-под наплечника торчал обломок чьей-то рогатины.

Митрий зашёл спереди, в открытую. Обменялись двумя ударами, сабля скользнула по железу, меч свистнул над пригнувшейся головой. Парень был быстрый, отцовская школа читалась в каждом движении, и Митрий сделал то, чему его точно не учил мой отец.

Он показал широкий замах от плеча, и рыцарь поднял щит навстречу. И в этот момент Митрий швырнул собственный щит. Плашмя, с двух шагов, прямо в забрало. Рыцарь отмахнулся от него мечом… сработал рефлекс — отбить, когда в тебя что-то летит, и за эти полсекунды потерял парня из виду.

А Митрий уже устремился в ноги. Плечом врезался под колено, сапогом подсёк опорную пятку, и центнер миланского железа, лишившись точки опоры, качнулся, загрёб руками воздух и грохнулся спиной в снег.

Дальше он сделал всё чётко. Взлетел на нагрудник, выдернул из-за голенища нож, вставил остриё в смотровую щель и навалился на рукоять всем весом, обеими руками.

Латник выгнулся дугой, проскрежетал каблуками по снегу и обмяк.

Митрий сполз с него и остался сидеть рядом, опустив голову. Его трясло. Первый рыцарь в шестнадцать лет, это вам не ножи в чурбак метать.

— Дзинг, — разрядил я арбалет в бегущего на Митрия воина, и тот осел с дырой в груди.

Тем временем немцы, потерявшие последнего командира, пятились к леску вразнобой, огрызаясь, и толпа наседала на них со всех сторон.

Мы побеждали.

Это было видно уже отовсюду. Мужики домалывали остатки немецкого строя, и остановить их теперь не смог бы никто. За каждым из них в обозе сидела своя баба и свои дети.

В этот момент я вспомнил про тюфяк. Повернулся и увидел, как у крайнего тюфяка возится последний пушкарь. Не знаю кто и когда, но смог по всей видимости выбить обслугу.

Арбалет был разряжен. Докричаться сквозь рёв было без шансов. И тут я увидел то, чего видеть не мог, потому что этого не могло быть.

Некрас. Его конь поравнялся с тюфяком, и тот уже падая из седла, последним, что в нём оставалось, рубанул пушкаря поперёк спины. Оба повалились в снег рядом, пушкарь точно навсегда, а Некрас… этого я с такого расстояния разобрать не мог.

Объяснения