В моем болоте утонула ведьма - Молли О'Нилл

глубине комнаты быстро и глухо стучало человеческое сердце. Похоже, самое обычное. А вот второе… Тоже сердце, но билось оно с трудом, медленно и неровно. Еще я слышала дыхание, совсем близко от стены. Хриплое, мучительное. Я представила, как слюна летит с губ у того, кто так дышит.

Я отклонилась назад и поискала, за что бы еще зацепиться, чтобы подняться повыше. Когти нашли щербину под самым окошком, и я с великой осторожностью там притулилась, ловя звук дыхания и поджидая, не сдвинется ли с места кто-нибудь из тех двоих. Заглянуть внутрь я пока не решалась.

Пальцы стали неметь. Тот, обычный человек прошел по комнате, покашлял, что-то тихо произнес и даже чихнул. Неужели не чувствует, кто с ним рядом? Хотя ведь Темперанс за несколько недель тоже не увидела в Брэддоке ничего подозрительного.

Что-то капнуло мне на лицо, я всем телом передернулась и глянула вверх. Но нет, ничего. Показалось? И тут прилетела еще одна капля, прямо под левый глаз. Пошел дождь. Я вздрогнула с облегчением и крепче схватилась за стену. Дождь из легкой мороси перешел в ливень, ветер дул с востока, прижимая меня к дому. Человек бы, пожалуй, свалился, но мне, водяному созданию, дождь принес новые силы.

Наконец «обычное сердце» что-то сказало насчет дождя, а тот, кто дышал тяжело, ответил. Слов я не могла разобрать, но доски пола скрипнули, когда оба вышли на середину комнаты. Отлично, вот и нужный момент.

Я напрягла пальцы и подтянулась ровно настолько, чтобы заглянуть через подоконник. Сквозь стекло, залитое водой, было плохо видно, но в дальнем конце комнаты я разглядела женщину. Определенно простая смертная, с темными глазами, тонкие волосы убраны под крахмальный чепец. Она сидела на стуле у очага и что-то мешала в котле. Наверно, рагу.

С ней в комнате был священник. Сжатые губы, маленькие глаза – таким я его и запомнила с прошлого раза. Он был без шляпы, в длинной темной сутане. Сутана раньше казалась новее, а теперь подол был испачкан в грязи, а левый рукав обтрепан. Я смотрела на пастора: как будто бы все нормально, но его сердце, дыхание… Нет, он не человек.

Я скрылась под окном и задумалась. Не человек. Значит, не ведьмак и не колдун, но этого мало. Я должна точно знать, что это за существо.

Так, что же нам известно… Оно сильное, оно принимает человеческий облик, оно странно дышит, и сердце бьется не так, как должно. Его магия пахнет лесом, но этот лес чужой. Это не английский дух, не уэльский и не шотландский. Может, норвежская хульдра?[6] Или даже арабский джинн?

Мои мысли прервал звук из комнаты. Я опять заглянула внутрь. Женщина подавала пастору еду. Она положила перед ним ложку и налила бокал темно-красного вина. Священник указал на очаг и что-то произнес – я не разобрала. Женщина подошла к огню, опустилась на корточки, взяла новое бревно и поворошила им в очаге. Пастор рявкнул на служанку, та уронила бревно и полезла в огонь голой рукой. Она брала горящие угли и клала их в медную грелку. Когда грелка наконец наполнилась, рука у бедняжки была вся красная и опухшая. Пастор кивнул, и служанка, глотая слезы, понесла грелку в соседнюю комнату. Вернувшись, женщина сделала книксен, пастор махнул рукой и продолжил свой ужин.

Служанка сняла со стены плащ и шляпку и открыла входную дверь. Я замерла. Повернув налево, женщина шагнула на дорогу. Сейчас она пройдет совсем рядом со мной. Я не смела шевельнуться, чтобы она меня не заметила. Но служанка не поднимала глаз, она смотрела на свою руку, и даже до меня долетал запах паленого мяса. Подавив рыдание и прижимая к себе искалеченную руку, женщина плотнее запахнула плащ и поспешила прочь. Она даже не обернулась.

Теперь, когда пастор остался один, может быть, он себя раскроет. Я опять заглянула в окно. Сидя за маленьким деревянным столом, священник методично поедал рагу. По подбородку у него сбежала струйка бульона, и пастор опустил ложку. Но не взял салфетку, которую служанка оставила для него рядом с тарелкой. Открыв рот, пастор высунул длинный тонкий язык и собрал им капли с подбородка. Язык мелькнул всего на мгновение, и я заморгала, не веря собственным глазам. Пастор снова принялся за еду, а я все смотрела, щурясь и пытаясь разглядеть язык.

Но мне не повезло. Пастор доел рагу, поднял миску ко рту и допил остатки. Затем благочинно промокнул губы салфеткой, встал и принялся расстегивать сутану. Сняв верхнюю одежду, аккуратно свернул рукава и положил сутану на стол, потом стянул через голову льняную нижнюю рубашку. Оставшись в одних брюках и ботинках, он шагнул к очагу.

Сев на корточки как можно ближе, пастор вытянул руки к огню. Слегка улыбнулся, будто жар приносил ему удовольствие. Что-то нарисовал пальцем в золе у самого пламени.

А потом он обернулся и посмотрел прямо на меня.

Я оцепенела, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Лицо у священника было вполне как у человека: глаза, нос и губы, все обычной формы и размера. Глядя на него издалека, я бы ничего странного не заметила, но вот так, в упор, я видела ясно, что это обман. Пастор улыбнулся чуть шире, обнажив человечьи белые ровные зубы, и встал, не сводя с меня взгляда.

Его улыбка была пустая, как у репы на Хеллоуин[7]. И глаза такие же: мертвые, бесчувственные, ни страха, ни радости. За ними зияла дыра, ненасытная пропасть. Эта тварь сожрала бы не только людскую плоть – ей целого мира не хватит. И она разумна, но цель у нее одна: кормить эту черную бездну, эту разверстую пустоту.

Теперь я знала, кто это, но не хотела говорить вслух. Не хотела даже вспоминать его имя – мне казалось, что если вспомню, то этим придам ему сил. Но Темперанс… Она с ним боролась и выжила – это просто невероятно. Только теперь я поняла, что вчерашняя темная жижа легко могла бы меня сокрушить, – она не очень-то и старалась, вот в чем дело.

Пастор шагнул к окну, держа руки за спиной. Я чуяла мерзкий запах его колдовства, он вился вокруг меня, проникал в ноздри, в рот, в уши. Я снова видела мертвый лес, гниющую тушу оленя. Смерть – часть жизни, ее естественный исход, но тут было другое. Пастор улыбался, и улыбка выдавала его насквозь гнилое нутро.

Я не могла ни двинуться, ни вдохнуть. Оставалось только одно.