Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— В таком случае, — продолжила Зиновьева так же ровно, — магистр, прошу ограничить ваш первичный скан до мягкого зондирования астрального поля. Никаких проникающих сканеров. Лекарь Грач, прошу вас параллельно сделать беглый обзор физикальной картины и анализов, без назначений. Через десять минут собираемся у доски, выстраиваем совместный план. Возражения?

— Не возражаю, — сухо кивнул Грач.

Серебряный промолчал, что я расценил как согласие.

Я мысленно выдохнул. Кажется, смерть от эго временно отменялась.

Но только временно.

Две работы пошли параллельно.

С одной стороны койки встал Грач. Я чувствовал его присутствие по характерной короткой, резкой манере двигаться: перелистнул распечатку, шагнул к монитору, снова перелистнул, буркнул что-то себе под нос, опять вернулся к распечатке. Не суетился, он так работал всегда. Мозг у Дениса Грача работал на тактовой частоте раза в два выше среднего. Тело, пытаясь за этим мозгом успевать, всё время дёргалось мелкими точными движениями.

С другой стороны встал Серебряный. Здесь был совершенно иной почерк: ни одного лишнего движения, тихое ровное дыхание, лёгкое прохладное давление в воздухе в полуметре над моей грудью. Магистр не прикасался ко мне руками. Он сканировал на расстоянии, едва отпуская астральные щупальца на минимальную мощность, как опытный эндоскопист подводит зонд к изъязвлённой слизистой: осторожно, чтобы не задеть.

Я чувствовал и то, и другое. Через ту самую обострённую сенсорику, которая включилась у меня после возвращения слуха. Разум, запертый в скорлупе, умел улавливать косвенные сигналы: движение воздуха, изменение температуры кожи, тончайшее прохождение астральных волн.

Грач заговорил первым. Быстро. Зло.

— Итак, — произнёс он, и я услышал сухой шорох переворачиваемых листов. — Вижу следующее. Эрготамин, эргокристин, эргокриптин, плюс алхимический ускоритель. Механизм понятен. Вам кто-нибудь объяснял, почему нитропруссид не дал эффекта?

— Сами додумались, — ровно ответила Зиновьева. — Кальциевая блокада.

— Правильно додумались, — коротко признал Грач. — Поздно додумались. Нитропруссид на этом токсине бессмысленен с первой капли. Вы сутки лили пациенту вазодилататор, который работал максимум как плацебо. Токсин заблокировал кальциевые канальцы в стенке артерий. Это не сосуды на данный момент, а резиновые шланги под давлением. Проблема не в просвете. Проблема в проводке, управляющей мускулатурой сосудистой стенки. Нитропруссид её не трогает. Более того, при длительной инфузии он накапливает цианид-ионы, которые дополнительно бьют по митохондриям уже и так отравленных нейронов. Вы, госпожа Зиновьева, в сумме навредили пациенту.

Молодец, Денис. В самую точку.

Я мысленно кивнул. Согласно, профессионально. Грач прав на все сто. Нитропруссид тут и не должен был работать, но Саша выбирала по стандартному протоколу неотложной терапии эрготизма, где алхимический катализатор не учтён.

Ну не было у неё точной картины. Не у всех она бывает заранее.

— Я приняла решение на основе стандартного протокола, — сухо ответила Зиновьева. Не оправдываясь, констатируя. — У меня не было данных о катализаторе.

— А кто вас просил принимать решение на основе стандартного протокола? — Грач перевернул следующий лист. — В стандартные протоколы алхимия не вписана. Вам следовало сразу поднимать Москву.

— Мы подняли Москву через двенадцать часов, когда состояние пациента перешло в клиническую смерть.

— Двенадцать часов, — ровно повторил Грач. — За это время у пациента могла выгореть половина моторной коры. Я читаю свежий снимок МРТ, тут диффузное поражение белого вещества, и часть необратима. Остальная часть, возможно, восстановится при условии, что кто-то умный снимет блокаду на проводке. И сделает это быстро, пока граница живой и мёртвой ткани не окончательно съехала. Тогда функциональность сможет восстановиться полностью, и гениальный мозг, нашего дорогого Ильи Григорьевича не пострадает.

Вот за это, Денис, тебя и не любят.

Ты прав, только ты говоришь это так, что хочется треснуть тебя по лбу распечаткой. Не потому что ошибаешься, а потому что не оставляешь ни одного шанса собеседнику сохранить лицо. Ты выкладываешь ошибки подряд, как патологоанатом выкладывает органы из вскрытой грудной клетки. С такой же аккуратной деловитостью.

Саша сейчас стоит в центре палаты, прямая и бледная, и её самооценка получает подряд четыре удара в морду.

Но она выдерживает.

— Какой у вас план, лекарь Грач? — спросила Зиновьева ровно, без тени обиды.

— Нимодипин болюсно, потом инфузия под контролем давления, — чётко ответил Грач. — Блокатор кальциевых каналов нового поколения, проходит через гематоэнцефалический барьер, работает именно по тому рецепторному пути, который сейчас заблокирован. Плюс ударная доза цитиколина. Нейропротектор, мембраностабилизатор, поддерживает фосфолипидный состав нейрональных мембран. Плюс эритропоэтин в нейропротекторной дозе, подстегнуть восстановление. И разумеется, полная отмена вашего нитропруссида, иначе мы будем на каждом шагу получать конфликт препаратов.

Чётко. По уму. В шестёрку из шести.

Я мысленно аплодировал. Денис, ты не самый приятный человек, но ты делаешь своё дело лучше, чем большинство известных мне врачей. Нимодипин в самую десятку. Цитиколин правильно. Эритропоэтин изящно, так в провинции не думают. Саша бы додумалась до нимодипина, если бы у неё было ещё двенадцать часов. А у нас нет.

Спасибо тебе, Денис. Только молчи, пока я не смогу тебе это сказать вслух. Потому что вслух я тебе скажу ещё и про твоё поведение. И про тон. И про то, что ты в палате у умирающего коллеги разбираешь чужие промахи, а не работаешь.

Но спасибо. И тут заговорил Серебряный.

— Не советовал бы, — произнёс магистр ровно, не глядя в сторону Грача. Я по звуку понял, что он поворачивается к Семёну. — Молодой человек, как вас?

— Величко, — отозвался Семён. — Семён.

— Семён, — произнёс Серебряный с той благородной интонацией, которая у менталистов высшего ранга получается по умолчанию. — Не готовьте никаких болюсов. Химия сейчас бесполезна и вредна.

Грач резко развернулся. Я услышал шорох халата и быстрый шаг.

— Простите, ваше сиятельство, — сухо произнёс он, — это, по-вашему, как понимать?

— Я завершил первичный астральный скан, — спокойно ответил Серебряный. — То, что ваш бурундук описывает как «лёд», — это не лёд и не барьер. Это энергетический стазис. Яд в сочетании с катализатором перевёл Искру мастера-целителя в режим консервации. Защитная реакция, чтобы не выгорела до нуля при перегрузке. В результате, его собственная астральная система сейчас работает в минимальном дежурном режиме, как оставленный на зиму котёл: поддерживает жизнь, но не пропускает внешние сигналы. Внутрь можно попасть только через ментальный доступ.

Я мысленно усмехнулся.