Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— И как вы предлагаете попасть внутрь? — спросил Грач холодно.

— Узконаправленный ментальный импульс в центр моста мозга, — так же ровно ответил Серебряный. — Доза рассчитывается по моей формуле, не по стандарту Сеченовской школы. Я раскалываю стазис одним точечным ударом. Искра снова начинает работать, пациент возвращается в сознание. Пять минут и ваши нимодипины не понадобятся.

— Вы себя слышите, ваше сиятельство? — Грач почти смеялся. — При давлении внутри черепа, которое у него сейчас, а оно повышено, я это вижу по глазному дну, Семён, посветите-ка фонариком. Ваш импульс вызовет сосудистый спазм в непредсказуемых зонах. Мозг у пациента сейчас такой хрупкий, что…

— Лекарь Грач, — голос Серебряного стал на полтона холоднее, — при всём уважении, вы мыслите категориями прошлого века. Ваша химия не дотянется до астральной плоскости. Вы можете влить в пациента сколько угодно блокаторов кальциевых каналов, они будут работать на уровне молекулярных взаимодействий, но не снимут стазис Искры. Зонд через эту стену не проходит.

— А ваш импульс, — парировал Грач, — проходит через стену, но разрушает всё, что по обе её стороны!

Идиоты.

Я лежал в центре и мысленно хватался за голову, которой не мог пошевелить.

Идиоты. Гениальные идиоты, каждый прав ровно наполовину. Они смотрят на слона с разных сторон. Грач ощупывает хобот и требует признать, что это змея. Серебряный ощупывает ногу и требует признать, что это колонна. А слон, он цельный. Лекарство от яда не работает без снятия стазиса Искры. Снятие стазиса не работает без лекарства от яда. Действовать нужно одновременно, синхронно, под взаимным контролем.

Но как им это объяснить, если каждый уверен, что второй недоразвитый?

Я мысленно застонал.

А они уже начали.

Я почувствовал, как рядом с моей левой рукой кто-то быстро щёлкнул. Видимо Грач открыл ампулу и набрал в шприц содержимое. Тихий хлопок резиновой крышечки. Рядом негромкий звяк стекла.

— Семён, — произнёс Грач, — давайте катетер. Я ввожу нимодипин. С моей ответственностью.

— Я не буду ассистировать без распоряжения Александры, — сухо отозвался Семён.

Молодец, Сеня. Я мысленно обнял его. Держись, парень.

— Я старше вас по рангу, подмастерье, — отрезал Грач. — И старше целительницы Зиновьевой по профильной компетенции. Давайте шприц.

Семён молчал. Я услышал, как он оглянулся на Зиновьеву. Я его не видел, но движение воздуха и тишину в этой стороне палаты я прочитал чётко.

— Отдай ему катетер, Семён, — устало произнесла Зиновьева после паузы. — Если он ошибётся, то ошибку будем разбирать. Если окажется прав — поблагодарим.

Глава 13

Саша, железная, разумная Саша. Спасибо, что не стала упираться из принципа.

Грач взял катетер. Я почувствовал холодок по левой вене. Он ввёл препарат. Нимодипин.

И одновременно, с противоположной стороны я почувствовал, как над моим лбом зависла рука. Не прикасалась. Висела в полутора сантиметрах. От неё шёл холод. Тот самый, особенный, астральный холод, которого в физическом мире не бывает. Серебряный собирал импульс.

— Я вам говорил, — произнёс Грач в пространство, — не делайте этого синхронно с моей инфузией.

— А я вам говорил, — так же холодно отозвался Серебряный, — что ваша инфузия бесполезна. Поэтому я работаю параллельно, не конфликтуя с вами.

Они работали. Одновременно. Независимо друг от друга. Каждый по-своему.

И я почувствовал, как у меня в голове начинает ломить.

Сначала еле слышно, на пределе чувствительности: тёплая волна по левой половине (нимодипин пошёл через гематоэнцефалический барьер и начал расслаблять спазмированные сосуды) и одновременно холодная справа (ментальный зонд Серебряного тронул мост мозга). Две волны тёплая и холодная встретились где-то в районе среднего мозга.

И начали взаимно усиливаться.

Нимодипин расширил сосуды и они увеличили объём крови в черепе. Увеличенный объём крови при закрытой черепной коробке это рост внутричерепного давления. А на выросшее ВЧД Серебряный налил сверху свой импульс, рассчитанный на нормальные параметры.

В голове у меня заплескало.

Я услышал, как кардиомонитор за спиной дал резкий, тревожный сигнал. Только что ровный пульс, восемьдесят пять провалился. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят.

Давление, которое монитор считывал каждые пять минут, наверняка тоже поехало вниз. Я не видел цифр, но чувствовал классические признаки нарастающего внутричерепного кризиса: ломоту в висках, тупой давящий зажим на глазные яблоки изнутри.

Серебряный на секунду замер.

— Странно, — произнёс он. — Поле дрогнуло.

— Я вам говорил! — рявкнул Грач. — Это ваш импульс! Прекращайте!

— Это ваш нимодипин! — отрезал Серебряный. — Откатите инфузию!

— Не я открыл капельницу!

— И не я создал стазис!

Внутри головы у меня заколотило. Если бы я мог — я бы уже стонал. Возможно, кричал.

Но я не мог.

Только лежал и молча наблюдал, как два гениальных упрямца медленно, методично разваливают то, что их коллеги сутки тащили из небытия.

Ребята. Ребята, пожалуйста. Остановитесь.

Пощёчина пришла не мне.

Её получил металлический столик. Тот, который стоял у изголовья кровати, с разложенными на нём лотками, шприцами и распечатками анализов.

Я услышал звук удара. Резкий, оглушительный, с характерным металлическим лязгом, как будто кто-то со всего размаху опустил кулак на тонкий жестяной поднос.

И следом голос.

Не тот, который я привык от неё слышать. Без фельдшерской мягкости, без заботливой хрипотцы, какой Вероника обычно разговаривала с пациентами. А другой. Тот, которого у неё нет. Которого я в ней не видел. Который, оказывается, был всегда. Только дремал где-то глубоко, ждал своего часа.

Голос командира.

— А ну пошли вон от него! Оба!

Гениальные упрямцы замерли.

Я слышал это по тишине. Серебряный, привыкший к тому, что его слова в любой палате слушают как Писание, застыл с рукой над моим лбом. Денис Грач, у которого тормоза в принципе отсутствовали, заткнулся на полувдохе. В палате стало так тихо, что я слышал монотонный гул холодильника за стеной ординаторской через два помещения.

Я представил эту сцену.

Вероника в больничном халате, с растрепавшимися волосами и синяками под глазами. С окровавленной ладонью, которой она только что ударила по столику. С кольцом на безымянном пальце, болтающимся на исхудавшем за сутки пальце.

И с таким лицом, какого никто из присутствующих у неё раньше не видел.

— Вы, два гения, — произнесла она ровно, и каждое слово её ударялось о кафель так же, как только что ладонь её ударилась о столик, — сейчас убьёте его быстрее, чем это