Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Ника пожала плечами. Жест простой, бытовой, жест женщины, для которой столичные интриги, это дела далёкие и чужие.

— Ну и отлично. Пусть Канцелярия делает свою работу. Нам-то что?

— В том-то и дело, Ника, — я отпустил её руку и посмотрел в окно. — Я им ничем не смогу помочь.

Она нахмурилась. Хотела что-то спросить, но я покачал головой. Не сейчас. Она не стала настаивать. Поднялась, забрала блокнот, коснулась губами моего виска и вышла.

Шаги её простучали по коридору и стихли за дверью гостиной.

Я остался один.

Посмотрел на свою правую руку. Поднял ладонь, растопырил пальцы. Медленно и внимательно повернул кисть к свету. Рука была обычной. Пальцы слушались. Мышцы работали. Сила возвращалась с каждым днём, и через неделю-другую мелкая моторика восстановится полностью.

Но кое-чего во мне больше не было.

Я не сказал об этом Нике. Не сказал команде. Не сказал Фырку, хотя подозревал, что он чувствует, потому что последние три дня он смотрел на меня с непривычной серьёзностью и молчал вместо того, чтобы отпускать язвительные комментарии.

После того, как ментальный лёд был разрушен, а яд выжжен из нейронов коллективной Искрой команды, что-то изменилось. Навсегда. Тонкая нейронная сеть, сформировавшаяся вокруг Искры ещё в первые месяцы работы в этом мире, сеть, через которую я сканировал чужие тела, находил патологии, читал ткани и органы на расстоянии вытянутой руки.

Эта сеть перегорела. Сожжённая ядом, добитая ледником, уничтоженная тем самым спасительным огнём, который вытащил меня из стазиса.

Я попытался включить его сегодня утром. Сел на край кровати, закрыл глаза, потянулся к привычному каналу восприятия, к тому внутреннему экрану, на котором расцветали цветные контуры чужих тел, пульсировали сосуды и мерцали опухоли.

Тишина.

Пустота.

Чёрный экран.

Я попробовал вчера. Позавчера. Каждое утро с того дня, как меня перевели из реанимации в обычную палату.

Результат один.

Мой Сонар больше не отзывался.

Способность, сделавшая меня видящим невидимое, лекарем молчала.

Я ослеп.

Глава 16

Белый. Везде белый.

Свадебный салон «Мечта невесты» на Московской улице оказался адом для человека, недавно вышедшего из реанимации. Софиты в потолке горели так, словно хозяева решили совместить бутик с операционной. Бестеневой свет заливал каждый угол, отражался от зеркал в полный рост, от бесконечных рядов платьев, тюля и кружев, он настойчиво бил в глаза.

Я сидел на мягком розовом пуфике, прислонив затылок к стене, и пытался понять, кто проектировал эту пыточную и почему его до сих пор не судили за преступления против человечества.

Пуфик был непристойно мягким. Задница проваливалась почти до пола, колени торчали вверх, и подняться с этого предмета мебели без посторонней помощи мог только человек с функционирующим прессом.

Мой пресс после больничного функционировал условно.

Молодая, стремительная консультантка в чёрном платье и на каблуках порхала вокруг примерочной, перекидывая через штангу очередное платье. Третье за последние двадцать минут.

Я посмотрел на неё.

Привычка была сильнее разума. Руки сами потянулись к тому месту внутри, откуда раньше начинался Сонар. К тонкой настройке восприятия, позволявшей за долю секунды просканировать человека от макушки до пяток, увидеть кровоток, прочитать нервные импульсы.

Чёрный экран.

Глухая, звенящая пустота. Ни отклика, ни искры, ни намёка на прежнюю способность. Словно рука тянулась к выключателю, а выключатель демонтировали вместе с проводкой.

Кто я теперь без этого?

Мастер-целитель без диагностического инструмента. Хирург, ослепший на главный глаз. Остались знания, опыт и руки, но то, что делало меня уникальным, то, ради чего Серебряный прилетал из столицы, а Грач покидал свою берлогу, оно исчезло.

Волна тоски накатила и отступила, оставив на дне привкус железа. Я стиснул зубы и отогнал её.

Не здесь. Не сейчас.

На спинке пуфика шевельнулся невидимый воздух. Фырк, в астральной форме, устроился за моей головой и свесил хвост мне на плечо. Прикосновение ощущалось лёгкой щекоткой. Этот хвост был недоступен для обзора живым людям.

— Двуногий, — прозвучал в голове знакомый писклявый голос, — я не для того тащил тебя из астрального ледника, чтобы ты умер от скуки среди этих рюшей. Посмотри на эту ткань! — Фырк ткнул невидимой лапкой в направлении примерочной, где на штанге покачивалось очередное платье с пышной многослойной юбкой. — Это же саван для зефира! Двуногие в этом женятся? Серьёзно? Она будет выглядеть, как торт на ножках!

— Тише, — прошептал я одними губами.

— Нет! Ты уже сорок минут сидишь на этом розовом недоразумении, и у тебя лицо человека, приговорённого к повешению! На тебя консультантка косится! Думает, что жених сбежит!

— Фырк.

— Что?

— Помолчи.

Он громко, обиженно фыркнул и замолчал. На три секунды.

В кармане джинс завибрировал телефон.

Я вытащил его машинально, не думая. Экран был затемнён до минимума, эта привычка с реанимации, когда любой свет бил по глазам. Сообщение от Коровина.

«Илья Григорьевич. Девушка, 24 года. Скорая привезла с диагнозом „острый живот“. Орёт так, что стёкла дрожат, корчится. Живот доскообразный. Тарасов уже моет руки, заказал операционную, уверен, что перитонит или разрыв кисты. Шаповалов пока не разрешает. Зиновьева сомневается, но УЗИ чистое, гинекология в норме. Кровь (лейкоциты) спокойная. Мне это не нравится».

Пульс подскочил.

Мгновенно, рефлекторно, безо всякого участия воли сердце ударило быстрее, зрачки расширились, и мозг, лишённый Сонара, с жадностью голодного пса вцепился в текст на экране.

Боль в животе. Доскообразный живот, это классика перитонита, мышечная защита, хирургический симптом номер один. Тарасов правильно реагирует. Операционная, скальпель, ревизия брюшной полости. Это стандарт и протокол.

Но.

УЗИ чистое. Свободной жидкости нет, кист нет, гинекология в порядке. Лейкоциты в норме. Воспаления нет. Организм не борется с инфекцией, С-реактивный белок, вероятно, тоже в норме.

Доскообразный живот без воспаления в крови. Острый живот без лейкоцитоза. Так не бывает. При перитоните лейкоциты взлетают в первые часы. При разрыве кисты происходит минимальный сдвиг, но свободная жидкость на УЗИ видна мгновенно. А тут ничего. Болит, корчится, живот каменный, а кровь и ультразвук говорят: всё чисто.

Диагностический зуд прошёл по позвоночнику горячей волной. Знакомое, острое, почти болезненное ощущение загадки, требующей решения. Ощущение, ради которого я когда-то выбрал медицину.

Пальцы начали печатать.

«Температура? Давление?»

Штора примерочной распахнулась.

Вероника вышла.

Я поднял глаза и на долю секунды забыл про телефон, про Коровина, про острый живот и доскообразные мышцы. Потому что Ника стояла передо мной в белом платье, и платье это было… правильным.

Классическое, без лишних рюшей и зефирных многослойностей, с простым