Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Но лицо у неё было не как у невесты из журнала.

Лицо у неё было как у старшего фельдшера на утренней смене. Быстрый, цепкий взгляд прошёлся по мне сверху вниз, зафиксировал позу: наклон корпуса, руки с телефоном, характерный прищур сфокусированных глаз и выдал заключение за полсекунды.

Она подошла вплотную. Юбка зашуршала по мрамору. Вероника стояла надо мной, и с розового пуфика она казалась ещё выше, красивее и ещё опаснее.

— Разумовский, — сказала она тихо, но с металлом в каждом слоге. — Если ты сейчас ставишь кому-то диагноз, я клянусь, я зашью твой телефон тебе в карман. Без анестезии. Ты. На. Больничном.

Я заблокировал экран. Натянул самое невинное выражение лица из доступного арсенала.

— Ника, я просто смотрел погоду. Обещают дождь после обеда, — я посмотрел на неё, стараясь вложить в улыбку максимум искренности. — Платье потрясающее. Берём.

Ника прищурилась. Сложила руки на груди — классическая поза Вероники Орловой «я тебе не верю, но у меня есть дела поважнее».

— Мы ещё три померяем. А телефон убери во внутренний карман куртки. Чтобы я видела.

Она развернулась, юбка мазнула по мрамору, и штора примерочной задёрнулась за ней с шелестом.

Я послушно переложил телефон во внутренний карман куртки, висевшей на спинке пуфика. И стал ждать.

Но вот она вернулась. И мы отправились в мужской отдел.

Мужской отдел располагался через стеклянную дверь от женского. Отдельный зал, поменьше, с деревянными панелями на стенах и запахом дорогой кожи. Ника передала меня консультанту. Молодому парню с аккуратной бородкой и профессиональной улыбкой и ушла обратно, к платьям, бросив через плечо:

— Тёмно-синий. Классика. Три варианта. Я приду через пятнадцать минут.

Пятнадцать минут. Вечность.

Консультант принёс три костюма на вешалках и указал на кабинку. Я зашёл, задёрнул плотную штору и вместо того, чтобы снять футболку, выхватил телефон из внутреннего кармана куртки.

Три новых сообщения от Коровина.

Первое: «Температуры нет. 36.6. Рвоты нет. Но её крутит страшно».

Второе: «Тарасов орёт на Шаповалова, требует везти на стол, боится перфорации».

Третье: «Жду указаний. Шаповалов в ярости».

Я прислонился спиной к стенке кабинки и начал думать.

Перфорация без температуры и рвоты. Чушь. Перфорация полого органа, это катастрофа, пожар в брюшной полости, от которого организм мгновенно вспыхивает лихорадкой и интоксикацией. Температура тридцать шесть и шесть при настоящей перфорации, всё равно что сухой порох при настоящем пожаре. Не бывает.

Тарасов ослеплён инстинктом. Видит доскообразный живот, значит, надо резать. Классическая ловушка хирурга. Глеб, это блестящий реаниматолог, один из лучших в моей команде, но перед острым животом он теряет способность к дифференциальной диагностике.

Резать — это действие. Думать, это ожидание. А ожидание при кричащей пациентке невыносимо. Хорошо, что Игорь Степанович его контролирует.

Если он разрежет её и ничего не найдёт, это лишняя лапаротомия, послеоперационный период, рубец на всю жизнь. А если у неё системная патология, то наркоз может просто убить.

Я напечатал:

«Захар Петрович, быстро. Измерь ей давление вручную. И проверьте электролиты в биохимии! Натрий, калий, кальций. Срочно».

Отправил. Сунул телефон в задний карман джинсов, сдёрнул с вешалки первый попавшийся пиджак и накинул поверх футболки.

Снаружи постучали в штору.

— Илья? Ты уснул там? Как сидит в плечах?

Голос Ники. Быстрее, чем за пятнадцать минут. Она проверяла.

Я выглянул, придерживая штору. Пиджак сидел криво. Левый лацкан загнулся, рукав задрался, и под ним торчала чёрная хлопковая футболка с надписью «Муромский Диагностический Центр».

— Отлично! — сказал я с энтузиазмом, превышающим обстоятельства. — Немного жмёт в плечах. Давай на размер больше.

Ника оценила меня взглядом, от которого лейтенанты на плацу начинают потеть.

— Ты надел его поверх футболки.

— Так быстрее оценить посадку.

— Посадку оценивают на рубашку. Снимай. Надевай нормально.

— Хорошо, хорошо. Дай мне три минуты.

Три минуты. Хватит, чтобы проверить ответ Коровина.

Штора задёрнулась. Я рванул телефон из кармана.

Пусто. Коровин ещё не ответил.

Три минуты прошли без пользы. Я надел пиджак на голое тело, вышел, покрутился перед зеркалом, сказал «берём этот» и вернулся в кабинку переодеваться. Ника стояла рядом с консультантом, и её взгляд жёг мне затылок, пока я задёргивал штору.

Начался дождь, когда мы вышли из салона.

Серая, весенняя морось. Даже не дождь, а взвесь, висящая в воздухе и оседающая на лицо холодной плёнкой. Дворники на Никиной машине работали на первой скорости, размазывая воду по стеклу, и город за лобовым стеклом расплывался в акварельное пятно.

Вероника вела. Я сидел на пассажирском, ещё слишком слабый для руля, и мы оба это знали, хотя вслух об этом не говорили. Мужское эго — это штука хрупкая, и Ника щадила его, молча садясь за руль, не спрашивая: «Ты точно не можешь?».

Я съехал пониже на сиденье. Натянул воротник куртки до подбородка.

— Что-то утомился, Ника. Глаза закрою на десять минут.

Она посмотрела на меня и кивнула. Убавила радио до едва слышного бормотания, щёлкнула подогревом моего сиденья. Забота, от которой внутри сжималось одновременно тёплое и виноватое.

Я прикрыл глаза. Подождал тридцать секунд, пока Ника сосредоточилась на дороге. Потом, под прикрытием куртки, нащупал телефон. Скинул яркость экрана в ноль. Открыл мессенджер на ощупь. Искра помогала соориентироваться. Это Сонара не было, но Искра все еще была.

Коровин ответил. Сообщение пришло по ментальному каналу Искры и было отчетливо видно.

«Тарасов рвёт и мечет. Я сказал, что стерилизатор сбойнул, ждём новые инструменты. Кое-как оттянул на двадцать минут. Померил давление. Сядьте, Илья Григорьевич. 170 на 110. Пульс 140. В биохимии: натрий 125. Сильно снижен».

Сто семьдесят на сто десять. Пульс сто сорок. Гипонатриемия сто двадцать пять при норме от ста тридцати шести.

Мозг заработал.

Острый живот. Доскообразное напряжение мышц. Но: температура нормальная, лейкоциты в норме, УЗИ чистое. Инфекции нет. Воспаления нет. Зато, жесточайшая тахикардия, гипертонический криз и падение натрия в крови.

Инфекция отпадает. При инфекции лейкоциты и температура взлетают первыми. Опухоль так не бьёт. Опухоли дают хроническую картину, а здесь всё острое, молниеносное. Перфорация полого органа, это невозможно при чистом УЗИ и нормальных лейкоцитах.

Тогда что?

Это не живот болит. Живот имитирует. Мышечное напряжение вызвано не воспалением брюшины, а нервной системой, посылающей ложный сигнал. Периферические нервы сводят кишечную мускулатуру судорогой, и клинически это выглядит точь-в-точь как перитонит: доскообразный живот, невыносимая боль, крик, но это не перитонит. Это псевдоперитонит.

Периферическая нейропатия? Вегетативный