Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Поцелуй вышел солёным от её слезы. Горячим, долгим, стирающим все слова, стуком двух сердец, бьющихся в унисон.

На плите догорало мясо. Морковка в соседней комнате недовольно мяукнула, почуяв запах горелого. За окном над Окой медленно гасли последние полосы закатного света.

Нам было плевать.

* * *

Неделю спустя я стоял в знакомом обшарпанном коридоре хирургического отделения Муромской городской больницы и думал о том, что линолеум здесь не меняли, вероятно, со времён императора Павла.

Те же стены цвета усталого абрикоса, с разводами от протечек под потолком. Тот же запах: хлорка, йод, подгоревшая каша из столовой и глубинный, неистребимый дух провинциальной медицины, въевшийся в каждую трещину. Запах, от которого у меня до сих пор рефлекторно подтягивались плечи и выпрямлялась спина.

Я был в гражданском: джинсы, серый свитер, ботинки вместо бахил. Без халата, без пропуска на шнурке и хирургического костюма. Обычный человек, забредший в коридор отделения в неурочный час.

Ника устроила мне тотальную блокаду. С применением всех доступных средств.

На следующий день после нашего разговора на кухне она встала в семь утра, оделась, поцеловала меня в лоб и уехала прямиком в Диагностический центр. Я узнал об этом позже, когда позвонил вечером Коровин, и виноватым голосом сообщил, что «Вероника Сергеевна провела с нами воспитательную беседу, и, Илья Григорьевич, я бы на вашем месте пока воздержался от звонков и переписок, потому что нам, честно говоря, тоже немного страшно».

Картина, восстановленная по обрывкам информации, выглядела так: Ника приехала в Центр в половине девятого, вошла в ординаторскую и закрыла за собой дверь. Что именно происходило за этой дверью в течение следующих сорока минут, мне не рассказали. Коровин отвечал уклончиво.

Тарасов, когда я дозвонился до него через три дня, произнёс только: «Шеф, твоя женщина — стихийное бедствие. Я бывало двое суток не спал, резал анастомоз и не дрогнул, а тут сидел и потел». Зиновьева не ответила на звонок вообще. Величко тоже. Ордынской даже звонить не стал.

Результат: мне перестали писать.

Вообще.

Даже мемы перестали скидывать. Семён, раньше присылавший по три сообщения в день с вопросами из учебника, замолчал. Ордынская, и без того не отличавшаяся разговорчивостью, растворилась в информационном вакууме. Коровин звонил раз в два дня, справлялся о здоровье, желал спокойной ночи и вешал трубку с поспешностью человека, выполняющего приказ.

Полная информационная блокада. Карантин. Санитарный кордон вокруг мастера-целителя Разумовского, установленный его собственной невестой.

Первые три дня я держался. Читал книги. Гулял по набережной. Смотрел телевизор. Оказалось, в этом мире есть передача про ремонт квартир, невыносимая в обоих мирах одинаково.

На четвертый день стены нового дома начали сжиматься. На пятый я обнаружил себя стоящим у окна кухни и пересчитывающим проходящие по Оке баржи. На шестой чуть не полез в интернет искать медицинские форумы, но вовремя остановился. Ника проверяла историю браузера.

На седьмой день я не выдержал.

Дождался, пока Ника уедет на смену, оделся и вышел из дома, завел машину. И через двадцать минут стоял у знакомого крыльца Муромской городской больницы.

Не в Диагностическом центре, Ника контролировала его намертво. В старой хирургии, где всё начиналось. Где Шаповалов гонял меня по палатам, где Артём травил анекдоты между наркозами, а Кристина роняла ручки и краснела при каждом моём появлении.

Родные стены, в которых даже линолеум пах… ностальгией.

Медсестринский пост располагался на повороте коридора, у стеклянной перегородки, отделявшей отделение от лестничной клетки. За стойкой, заваленной папками и историями болезней, сидела Кристина.

Она изменилась. Волосы, раньше свободно падавшие на плечи, были собраны в аккуратный пучок. Медицинская шапочка сидела ровно, халат застёгнут до горла, и на ее лице было выражение сосредоточенной деловитости, какого я за ней раньше не замечал. Артём на неё хорошо влиял. Из вечно смущённой девочки с круглыми глазами она превращалась в профессионала.

Я остановился у стойки.

Кристина подняла глаза от бумаг.

Ручка выпала из её пальцев и упала на пол. Рот приоткрылся, зрачки расширились. Она испугалась.

— Разумовский⁈ — выдохнула она. — Тебя Ника убьёт!

Я подобрал ручку, положил на стойку.

— Скука убьёт меня быстрее, — ответил я, облокачиваясь на стойку и оглядывая отделение. — Что у вас тут? Хоть аппендицит захудалый найдётся? Панариций? Вросший ноготь? Я уже согласен на вросший ноготь, Кристин, ты не представляешь, до чего я дошёл.

Кристина покачала головой.

— Илья Григорьевич, вы на больничном. Вам нельзя…

— Мне нельзя оперировать, — перебил я мягко. — Посмотреть на родные стены мне никто не запретит. Я, между прочим, формально всё ещё числюсь и консультантом этого отделения. Где Артём?

— В ординаторской, — Кристина вздохнула, сдаваясь. — Но, Илья, если Ника узнает…

— Не узнает, — сказал я уверенно и двинулся по коридору.

— Узнает! — крикнула Кристина мне в спину. — Она всегда узнаёт!

Ординаторская хирургии располагалась в конце коридора, за двустворчатой дверью с табличкой. Кто-то маркером дописал к слову «Ординаторская» слово «и кофейня». Почерк Артёма, я узнал бы его из тысячи.

Я толкнул дверь.

Артём Воронов сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и пил кофе из огромной кружки с надписью «Анестезиологи не спят, они ждут». Длинный, худой, с взъерошенными волосами, он выглядел уставшим, но довольным. Он повернул голову на звук открывшейся двери. Увидел меня. Кружка замерла на полпути ко рту.

— Илюха?

Он медленно и аккуратно поставил кружку на подоконник, словно боясь расплескать. Встал. Сделал два шага и остановился, разглядывая меня с головы до ног.

— Илюха, — повторил он, в голосе его смешались облегчение, радость и тревога. — Тебя Ника убьёт.

— Еще один! Третий раз за пять минут слышу, — усмехнулся я. — Вы что, репетировали?

— Это не репетиция, — серьёзно ответил Артём. — Это общеизвестный медицинский факт. Вероника Сергеевна Орлова в гневе страшнее анафилактического шока.

Он подошёл ближе, и лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Обнял меня крепко, по-мужски, хлопнув ладонью по спине, и на секунду я ощутил, как что-то тёплое и живое разлилось в груди.

— Живой, — сказал Артём, отстраняясь и снова разглядывая меня. — Бледноват. Похудел. Но глаза горят, значит мозг в порядке.

— Мозг в порядке, — подтвердил я. — Мозг требует работы. Корми его хоть чем-нибудь, Артём, а то он начинает жрать сам себя.

Артем открыл рот, что бы что-то сказать, но я его опередил.

— Убьёт