Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Керженский стоял в центре зала, неторопливо оглядывая нас. Его взгляд скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом на долю секунды. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал покалывание в затылке — словно кто-то пытался заглянуть в мой разум.

— Добрый день, хорошие мои! — мягко и манерно сказал профессор, и его голос оказался неожиданно высоким, почти женским.

Мы со Святом переглянулись, едва сдержав улыбки. Это обращение не вязалось с окружающей обстановкой — залом, где еще недавно лилась кровь, с нами — убийцами, прошедшими через ад отборов. «Хорошие мои» — так бабушки называют внуков, а не преподаватели военного дела — закаленных убийствами ариев. Да еще эта салонная манерность…

Кадет Звенигородский, сидевший в первом ряду, повел себя менее сдержанно. Он хохотнул в голос — громко, раскатисто, с юношеской беспечностью. Смех эхом прокатился по залу, и несколько человек невольно улыбнулись.

Керженский не изменился в лице. Он поднял левую руку, и двенадцать рун на его запястье вспыхнули ослепительным светом.

В следующее мгновение невидимая сила сорвала Звенигородского с лавки. Его тело взмыло в воздух, словно подхваченное ураганным ветром. Парень даже вскрикнуть не успел — рот раскрылся в беззвучном вопле, глаза расширились от ужаса. Сила швырнула его через весь зал и припечатала спиной к стене.

Древний гобелен смягчил удар, но ткань не выдержала — многовековой шедевр сполз на пол вместе с Звенигородским. Он дернулся, оперся на руки, встал на четвереньки, а затем с трудом поднялся на ноги, покачиваясь и морщась от боли. Из его носа текла кровь, заливая подбородок и грудь.

— Вы избрали неправильную тактику поведения, хороший мой! — так же мягко заметил Керженский, опершись на трибуну. Его голос не изменился ни на пол-тона — он звучал все так же ласково, почти нежно. — Если вы выберете ошибочную стратегию, то я буду вынужден распрощаться с вами навсегда!

В зале воцарилась абсолютная тишина. О том, как именно пройдет прощание, никто не сомневался — Керженский убьет нарушителя спокойствия без малейших колебаний. И никто ему слова не скажет — двенадцатирунник может сделать с кадетами все, что пожелает.

Звенигородский, все еще пошатываясь, поклонился — насколько позволяли травмы. Из его горла вырвался хриплый звук, который при желании можно было принять за извинение. Затем он, прихрамывая, вернулся на свое место. Левая рука висела плетью, а правой он зажимал разбитый нос, пытаясь остановить кровь.

— Итак, тема нашего сегодняшнего занятия — стратегия и тактика боя, — Керженский посмотрел поверх наших голов на разорванный гобелен. — Мы рассмотрим два важных для вас аспекта: бой с Тварями и бой с ариями — оба они пригодятся вам уже в ближайшее время.

Профессор отошел от трибуны и начал расхаживать по залу. Походка у него была странная — слишком плавная, текучая, словно он не шел, а скользил над полом. При каждом шаге полы его пиджака развевались, открывая нашим взорам шелковую подкладку кроваво-красного цвета.

— Начнем с азов, — Керженский остановился и повернулся к нам. — Что есть бой? Не спешите отвечать, хорошие мои. Подумайте. Бой — это не просто столкновение двух или более противников. Бой — это искусство. Наука. Философия, если хотите.

Он поднял руку, и на экране за его спиной появилось изображение двух полупрозрачных фигур воинов, застывших в боевых стойках.

— Большинство из вас думает, что бой — это скорость, техника и количество рун. Чушь! — голос Керженского внезапно стал жестким, потеряв всю свою манерность. — Я видел, как пятирунники убивали десятирунников. Видел, как подростки побеждали матерых бойцов. Знаете, почему им это удавалось? Потому что у них был план!

Фигуры на экране начали двигаться, демонстрируя различные боевые техники в замедленном режиме.

— План боя, даже самого спонтанного, должен следовать простой схеме. Первое — изучение противника. Вы должны за считанные секунды оценить его сильные и слабые стороны. Как он держит оружие? Предпочитает ли определенную сторону? Есть ли у него старые травмы, влияющие на движения?

Один из воинов на экране начал кружить вокруг другого, явно изучая соперника.

— Второе — выбор тактики. Атаковать в лоб? Изматывать защитой? Использовать обман? Решение должно быть принято мгновенно, но обдуманно. И здесь, хорошие мои, кроется первая ловушка для молодых ариев.

Керженский взмахнул пультом, и сражающиеся фигуры застыли.

— Самоконтроль! — он почти выкрикнул это слово. — Я видел множество молодых, самоуверенных дураков, которые, получив вторую-третью руну, начинали крушить все подряд! Они жгли энергию как пьяные купцы — деньги, не думая о последствиях. А потом удивлялись, почему проигрывают более слабым противникам!

По залу прокатился тихий шепот. Многие узнали в этом описании себя.

— Руны дают силу, но они же ее и забирают, — продолжил Керженский более спокойно. — Каждая активация — это расход вашей жизненной энергии. Да, она восстанавливается. Но не мгновенно! Воин, спаливший все силы в первые минуты боя, становится легкой добычей даже для ребенка с кинжалом.

Он повернулся к третьей команде, где сидел их лидер — трехрунник Муромский.

— Вы, молодой человек. Да-да, вы с тремя рунами на запястье и самодовольной физиономией. Встаньте!

Муромский поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост. Он был красив той грубой, мужественной красотой, которая так нравится женщинам — широкие плечи, узкие бедра, резкие черты лица.

— Покажите всем свою силу, — приказал Керженский. — Активируйте все три руны. На максимум!

Муромский нахмурился, но подчинился. Его запястье вспыхнуло золотым светом. Феху, Уруз, Турисаз — вспыхнули одновременно. Воздух вокруг него задрожал от выплеска силы. Несколько ближайших кадетов невольно отшатнулись.

— Впечатляет, — кивнул Керженский. — А теперь держите их активными. Все три. Не снижая интенсивности.

Прошла минута. Муромский стоял неподвижно, и его лоб покрывался мелкими бисеринками пота. Через две дыхание стало тяжелым и прерывисты. Через три начали дрожать пальцы.

— Достаточно? — прохрипел он на четвертой минуте.

— Нет, — холодно ответил Керженский. — Продолжайте.

Пятая минута. Муромский покачнулся. Золотое сияние рун начало мерцать, теряя яркость. Шестая — он упал на одно колено, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба.

— Хватит, — разрешил Керженский. — Сядьте на свое место!

Руны погасли, и Муромский рухнул на лавку. Его била крупная дрожь, лицо посерело, а под глазами появились черные круги.

— Шесть минут, — констатировал наш лектор. — Шесть жалких минут полной активации — и трехрунный воин