Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

вообще казалось, что в Вероне скоро откроются врата в ад – по крайней мере, невыносимая жара с иногда бушевавшими пыльными бурями таким мыслям только способствовала. Да и без пылевых бурь – было достаточно выйти на улицу и подставить лицо под горячий поток ветра, как по коже начинали бить едва заметные песчинки.

Из мыслей Найда выдернул громкий голос привезшего его полицейского:

– Ну-с, молодой человек, чего вы забыли на грузовом поезде?

Полицейский облокотился на стол одной рукой. На поясе у него висела кобура с одной стороны и полицейская дубинка с другой. За пояс были заткнуты наручники.

– Да ты не меня рассматривай, а на вопросы отвечай, – заметив пристальный взгляд Найда, скривился полицейский.

«И вот что говорить? – подумал Найд, – Подставляться только. В любом случае, они меня оштрафуют. Какое можно придумать оправдание? Как я мог случайно попасть на поезд? Никак»

Найд вздохнул. Штраф не казался ему чем-то уж таким страшным – лишь бы уже отпустили. В голове крутилась куча мыслей: и о жене, которая осталась там с этой малявкой и, наверное, с ума сходит. О Вере, которую, живую или уже нет, увезли в неизвестном направлении на фургоне. И о том, что, выходит, в Верону ездят люди, посвящённые во все эти детали – уж, по крайней мере, осведомленные о том, какой груз они везут помимо угля. Можно было бы рассказать в полиции обо всем, что он видел, но это было бы глупо. Найд подозревал всех и вся. Его подозрительность за последние несколько часов только усилилась увиденным. Он уже был готов считать и этих полицейских сообщниками людей на фургоне.

Второй полицейский зашёл в комнату.

– Ну, что? – обратился он к напарнику.

– Молчит, – отвечал тот, бросая многозначительный взгляд на Найда, – наверное, ждёт, пока его принудят.

Снова этот взгляд: «сам виноват».

Найд понял, что ему не отмазаться. По крайней мере, сам факт наличия его на поезде, следовавшем в столицу, уже говорит о многом. А вот говорить про Веру было нельзя ни в коем случае... Он чувствовал это. Нельзя, и все тут. Что же. Подставляться, так подставляться. Пусть пишут штраф и отпускают его.

– Я просто хотел посмотреть, как там люди живут, – строя из себя невинного дурачка, протянул Найд.

Образ простака, конечно, не вязался ни с его внешним видом, ни с возрастом и габаритами, но такая линия поведения показалась ему наиболее предпочтительной.

– Да что же за придурки вы такие! – с нескрываемым удовольствием воскликнул один полицейский, – Посмотреть! Посмотрел?!

– Кто бы тебя пустил, чудик? – снисходительно отозвался второй.

И обратился к коллеге:

– Нет, вот ведь думают, шутки все это. Нам начальство потом по шапке ещё стучит, мол, опять сброд всякий лезет, а как быть? Проверять поезда на каждом стрелочном переводе?

В комнату сунулся ещё один полицейский, и он прервал свой короткий монолог и вышел.

– Ну, что. Попал ты, бродяга. Чего глаза таращишь? Попал, как пить дать. Ты думал, штрафом отделаешься, так хрен тебе. А то взялись любители кататься. У нас с недавних пор новый указ – всех самоходчиков сажать, чтоб другим не повадно было, сечешь?

«Сажать? – промелькнуло в голове Найда, – Сажать, без суда и следствия? Да как такое возможно?» Но он просто ещё не оценил всю широту понятия «возможно». Когда ты жалкое отребье, а они – столичные блюстители закона и порядка, возможно все. Найду до последнего не хотелось в это верить.

«Сажать?» – снова и снова спрашивал он себя, не осознавая всей серьезности своего положения. Он начал раскручивать эту мысль и ужасался возможным последствиям пусть даже и короткого, но все же тюремного заключения. Найд об этом первоначально даже не подумал. О приличной работе можно будет забыть. А что же скажет Апани? Нет, в ее верности Найд не сомневался, но знал: ее будет коробить мысль, что муж побывал за решеткой. Несмотря на то, что его наказание было чрезмерно жестким и несправедливым. Найд представил, как Апани сокрушенно качает головой. «А я что, знал, что так будет?» – ответил он ей в своих мыслях.

Да. Теперь Найду предстояло уяснить, что в его отношении возможно даже больше, чем он полагал. Кому они нужны – грязный веронский сброд? Никому. Дешевая рабочая сила. Что касается защиты гражданских прав, то сколько ни создавалось общественных движений, подвижек не было. Они не были гражданами. Если что не нравится – вали. Вали из нашей прекрасной страны и иди в первый же день в расход в своей прекрасной стране. Так что – какие тут гражданские права, когда гражданами они не были? Вот и до Найда доходило, что все, что они с ним сделают, они сделают чётко на свое усмотрение и под соответствующими указами начальства. Вот и все. Полицейский, вероятно, не врал. Указ действительно недавно вступил в силу. Найду действительно светила тюрьма. Теперь попытка незаконно проникнуть в столицу каралась по всей строгости.

Стоящий на столе телефон громко зазвонил, и Найд вздрогнул от неожиданности. Стоящий ближе к телефону полицейский снял трубку.

– Полиция!

И тут же изменился в лице.

– Да-да, – пробормотал он, трогая крученый провод телефона, – так точно, товарищ начальник, – да, у нас.

Он глянул на Найда и нахмурился. У того заколотилось сердце.

– Вас понял, товарищ начальник.

Полицейский осторожно положил трубку на место и еще раз взглянул на Найда, после чего спешно вышел из кабинета.

***

Когда вечером, после смены, Рамис подходил к дому, то обнаружил у ворот Апани. Он даже не стал спрашивать, зачем она пришла: все было и так ясно. Найда сегодня на шахте не было, соответственно, он действительно исчез. Вот так. Теперь и Найд...

– Апани, мы сделаем все возможное, – сразу сказал Рамис, подходя к ней, – я подключу знакомых, будем искать по всей Вероне!

Она молча слушала, но вдруг опустилась на колени и закрыла лицо руками. До Рамиса доносился сдавленный плач. Он тоже опустился на землю, не решаясь ей что-либо сказать или, уж тем более, приобнять её, как-то успокоить. Рамис уже давно заметил, что когда видит Апани и тем более, когда оказывается рядом с ней, у него начинает сбиваться дыхание, а губы сами собой разъезжаются в глуповатую улыбку. Он, как мог, отбивался от этих сигналов, заверяя себя в том, что она ему безразлична – но уже не