Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

и расправляя рукава. Маленький аккуратный нос морщится от сосредоточенности, глаза цвета миндаля быстро скользят по вороту, плечам и швам, замечая каждую неровную складку раньше, чем я успеваю понять, что она вообще есть.

Она поправляет ворот, расправляет юбку у ног, потом заходит за спину и быстро собирает застежки одну за другой. Ее пальцы двигаются уверенно, пока она то подтягивает шнуровку, то отступает на шаг, оценивая, как садится ткань, то снова подходит и поправляет складки на талии.

— Так, вот здесь лучше выше, а тут свободнее, иначе вам будет неудобно сидеть. И плечо сейчас поправлю, оно тянет, потому что вышивка тяжелая. Стойте ровно, я почти закончила.

Когда она заканчивает, я поворачиваюсь к зеркалу и несколько секунд просто смотрю на свое отражение. Платье сидит плотно и красиво, волосы убраны наверх, шея открыта, плечи кажутся уже, а весь мой вид становится каким-то слишком… человеческим. Лина поправляет тонкую складку у локтя и, склонив голову, тоже смотрит в зеркало, ожидая моей реакции.

— Как думаешь, Его Величеству понравится? — спрашиваю я, стараясь сказать это легко и шутливо, но все равно в голосе слышится волнение, которое не удается спрятать.

— Конечно, понравится, госпожа. Его Величество и так смотрит на вас так, будто весь мир вокруг перестал существовать. А в этом платье… он вообще забудет, как дышать, когда увидит.

— Ты слишком уверенно это говоришь.

— Потому что это видно, госпожа, — Лина подходит ближе, поправляя мне волосы. — Мужчины вроде Каина Эрдана могут сколько угодно держать лицо, но если женщина им дорога, это все равно заметно. А вы ему дороги. Тут и гадать нечего.

Я снова смотрю на себя в зеркало, уже не так отчужденно, и на этот раз замечаю не только слишком дорогую для меня ткань и непривычно открытую шею, а еще и то, как оживает взгляд и теплеет лицо от одной только мысли о нем.

В дверь стучат как раз в тот момент, когда я все еще смотрю на свое отражение и пытаюсь привыкнуть к тому, что вижу. Звук выходит коротким и я почти сразу думаю о Ривене, потому что это очень в его духе: появиться без предупреждения, влезть в комнату с довольным видом и сказать что-нибудь неуместное, лишь бы я закатила глаза.

— Войдите.

Дверь открывается без спешки, и я сначала даже не смотрю толком, поправляя пальцами край рукава, а потом поднимаю глаза и замираю. На пороге стоит совсем не Ривен. Не Каин. Даже не Теоден. Не кто-то из слуг или стражи. На пороге стоит Эзар Дарр.

Несколько ударов сердца уходят только на то, чтобы поверить в то, что я действительно вижу его здесь, в этой комнате. Он выглядит так же, как я помню, и в то же время иначе. В нем стало больше усталости в лице, больше чего-то сдержанного, осевшего глубоко внутрь, и от этого мне делается только тяжелее, потому что передо мной стоит эрид, который слишком многое сломал в моей жизни и все равно остался тем, кто когда-то был в ней самым постоянным.

— Что ты тут делаешь?

Эзар закрывает за собой дверь и делает несколько шагов вперед. Его взгляд скользит по моему платью и поднимается к лицу, но, к моему удивлению, в нем нет того высокомерия, с которым он смотрел на меня раньше.

— Пришел на самый важный день в твоей жизни, Селина, — отвечает он без улыбки, но и без прежней холодной отстраненности. — День, когда ты окончательно выбираешь остаться среди людей. Я не мог пропустить это.

Я отворачиваюсь к зеркалу, проводя ладонью по гладкой ткани на талии, лишь бы занять руки. В груди поднимается слишком многое сразу. Обида. Усталость. Старая привязанность, от которой я годами пыталась отучить себя, а она все равно жива, как бы мне это не нравилось. Потому что от правды никуда не деться: Эзар был рядом, когда не стало никого. Пусть неправильный. Пусть жесткий. Пусть не тот, каким я хотела бы его помнить. Но именно он поднимал меня после смерти родителей и делал это своим единственным возможным способом.

— И что теперь, Эзар. Ты пришел посмотреть, как я стою в платье и делаю вид, что у меня обычная человеческая жизнь? Или хочешь сказать, что гордишься мной, как это делают отцы в таких случаях?

Последние слова выходят резче, чем я планировала, но я не жалею о них. Они давно сидели во мне. Он слышит это, конечно, слишком хорошо, и на миг его лицо в отражении зеркала становится пустым.

— Я не имею права говорить с тобой так, будто ничего не испортил, — отвечает он после короткой паузы. — И не стану делать вид, что был тем, кем должен был быть для тебя. Но я пришел потому, что это и правда важный день. И потому, что, как бы ты ко мне ни относилась сейчас, часть тебя выросла у меня на глазах.

От его слов в горле вдруг становится тесно.

— Ты воспитывал меня, — говорю уже тише, оборачиваясь к нему всем телом. — Как умел. Как считал правильным. И в этом было слишком много твоей воли и слишком мало того, что мне было нужно. Я долго думала, что вообще ничего от тебя не получила, кроме навязанного долга и привычки терпеть боль молча.

Эзар слушает, не перебивая, и я вдруг ясно вижу, что ему тяжело слышать это. Он медленно подходит на шаг, оставляя между нами достаточно расстояния, и в этом тоже есть какая-то непривычная для него осторожность.

— Я не знал, как быть для тебя кем-то другим, — говорит он. — После потери Эларии и Каэля я думал только о том, как сделать так, чтобы ты выжила в этом мире. Чтобы никто не увидел в тебе слабость, в которую можно вцепиться. Я выбрал для этого худший из возможных способов, если говорить о ребенке.

При имени матери и отца я невольно закрываю глаза, и память тут же возвращает меня в тот день, когда меня, будучи девятилетней эридой, впервые привели к Верховному в Обитель. Эзар стоял у окна, глядя на озеро с дрейфующими льдинами, потом обернулся, посмотрев на меня тем своим тяжелым, взрослым взглядом и сказал, что моих родителей больше нет, и теперь он будет отвечать за меня.

Я снова смотрю на него и вдруг понимаю, что уже давно хочу спросить