Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Никто не называл это законом. Большинство вообще воспринимало условие как очередную странность нашей группы.

Проверять новое правило на прочность начали уже через несколько недель. Мужчина из соседней группы увидел женщину, которая раньше жила с его братом, схватил её за руку и попытался утащить к своим. Женщина ударила его камнем по лицу, и мужчина сразу поднял копьё.

Наши мужчины сразу подошли ближе и отделили обоих от их родственников. Родственники чужака напряглись и потянулись к оружию. Обычная последовательность была понятна всем: сейчас ударят одного, его братья вступятся, затем в драку втянутся остальные.

Я приказал своим остановиться и не втягивать в драку остальных чужаков. Чужой мужчина всё ещё держал копьё. Я указал на женщину, на его руку, на копьё, потом только на него. Не на его братьев.

Я показал ему простое условие: отдать оружие и уйти с этого участка. Мужчина отказался и сжал древко обеими руками, готовясь ударить.

Мне пришлось повторить условие, а два моих родственника одновременно подняли дротики.

Он ударил первым, поэтому дальше объяснять, кто нарушил правило, уже не требовалось.

Он умер через несколько мгновений. Его брат дёрнулся вперёд, но мы не двинулись к нему. Я снова показал только на тело виновника и на границу участка.

Я показал его родственникам, что они могут забрать тело, а остальные вправе остаться и продолжить работу.

Это поняли не сразу. Братья ждали нападения, пока одна женщина из их группы не подошла к обсидиану, подняла хороший кусок и никто её не остановил.

После нескольких таких случаев правило стало простым даже без моих объяснений. Если начал драку здесь, отвечаешь сам. Родственников не режут только потому, что они родственники.

Плату за пользование местом я ввёл значительно позже, когда понадобился более устойчивый общий запас.

Мне нужны были запасы, а уговорить собственную группу не разбивать длинные кости оставалось трудно. Тогда я привязал одно к другому. Взрослый, который приходил брать обсидиан, приносил две крупные целые кости с мозгом. Не как цену камня: камень можно было брать сколько угодно. Просто положи кости в общую кучу и пользуйся местом.

Считать никого не требовалось. Все видели, кто пришёл и что принёс. Первые кости мы хранили плохо: часть испортилась, а одну яму раскопали звери. В другой мозг сохранился достаточно долго, чтобы спасти несколько семей после неудачной охоты в холодный сезон. Люди запомнили именно этот случай.

Постепенно я перестал рассчитывать на кость как на долгий запас, потому что вытопленный жир сохранялся надёжнее, а мясо можно было сушить и позже солить. Но две длинные кости остались привычным взносом у обсидиана. Они были понятны каждому человеку без счёта, слов и обещаний.

Про себя я без всяких оговорок называл этот взнос налогом. Когда впервые поймал себя на слове, пришлось отвернуться от Бум-фу-у, чтобы тот не решил, что я смеюсь над ним.

К семнадцати годам я перестал пытаться унести с собой всё, что умел делать. Наш путь всё равно возвращался к одним и тем же долинам, ручьям и гротам, и однажды я оставил в сухой нише тяжёлый камень для дробления, который до этого два дня таскал на ремне. Через несколько месяцев мы вернулись — камень лежал там же. На следующем переходе рядом с ним остались растяжка для шкур, связка обсидиановых заготовок и несколько крупных кусков сухой глины.

Грот не стал домом. Ночевали мы всё так же у воды, за ветровыми заслонами или под открытым небом, если погода позволяла. Просто часть тяжёлой работы теперь ждала нас в определённых местах. В первом сухом гроте я сложил у дальней стены заготовки, возле входа устроил место для растяжки шкур, а чуть глубже собрал маленькую печь.

Керамика долго оставалась моей самой неблагодарной затеей. Первый сосуд треснул ещё при сушке. Второй выдержал сушку, но раскололся в огне. Третий пережил обжиг, зато вода начала уходить через тонкую щель возле дна. Бом-на, которая тогда ещё носила другое имя, несколько раз наблюдала за моими попытками, после чего перестала помогать и занялась шкурами. Для неё было очевидно: если воду можно принести в коже, то тратить несколько дней на хрупкий кусок обожжённой грязи бессмысленно.

Смысл появился из-за больного ребёнка. У нашей младшей дочери распухли дёсны, и она выплёвывала жёсткое мясо, даже когда была голодна. Иик-ха-ха долго разминала для неё куски пальцами, но девочка всё равно плакала и отворачивалась. Тогда я налил воду в уцелевший горшок, положил туда мясо и несколько знакомых корней и оставил возле огня.

Иик-ха-ха сначала решила, что я снова порчу хорошую еду. Она дважды пыталась вытащить мясо раньше времени, и оба раза я возвращал его в воду. Когда кусок наконец стал настолько мягким, что распадался под пальцами, дочь съела его почти без сопротивления. На следующий день Иик-ха-ха сама потребовала поставить горшок ближе к огню.

После этого Бом-на снова заинтересовалась глиной. Она не спрашивала, как сделать сосуд красивее; её интересовало, как не ждать несколько дней ради вещи, которая всё равно может треснуть. Я показал ей простейший вращающийся диск. Первый шатался так сильно, что стенка уходила в сторону. Второй заедал. Третий удалось сделать достаточно ровным, и Бом-на за несколько недель научилась вытягивать стенки лучше меня. Впервые за эту жизнь я увидел, как из одной моей идеи рождается вещь, которой сам уже пользуюсь хуже местной женщины.

За следующие сезоны таких точек стало пять. Они различались не по моему плану, а по месту. В одном гроте воздух хорошо сушил шкуры. Другой находился ближе к чёрному камню. В третьем была сухая дальняя щель, куда я перенёс часть старых тайников с жёлтым и белым металлом. В двух можно было безопасно держать печи. Никаких постоянных работников там не было: группа приходила, пользовалась тем, что оставили прежде, пополняла запасы и уходила дальше.

Соль мы нашли не возле этих гротов и не случайно под ногами. Несколько взрослых вернулись от дальних родственников с рассказом о белом камне, который щиплет язык, и воде, после которой хочется пить ещё сильнее. Я сразу заинтересовался, но идти пришлось вместе со всеми: путь был слишком длинным, чтобы тащить обратно тяжёлый груз маленькой семьёй.

Белая порода выходила там, где вода размывала склон. Чистые куски попадались не везде; часть была смешана с глиной и землёй. Один из мужчин лизнул камень, скривился, потом спрятал его за щекой и попытался унести сразу несколько кусков, словно остальные могли передумать и