"Фантастика 2026-129". Компиляция. Книги 1-27 - Влад Радин

совершенно лысую голову, сосредоточенно поливал кактус из миниатюрной лейки. Кактусы и «живые камни» были его отчаянной страстью, и он вёз их в свою коллекцию со всего света. Судя по заставленным горшками подоконникам и шкафам, Гремин успел эвакуировать из конторы весь свой «золотой фонд».

Я деликатно кашлянул, и шеф тотчас отставил лейку и устремился к столу.

— Заждался я тебя, Серж, — сказал он, грузно опускаясь в массивное, похожее на трон, кресло. — Проходи, дорогой, проходи.

Шеф подождал, пока я сяду напротив и мгновенно преобразился из добродушного толстяка в того самого Эрнеста Карловича Гремина, грозного ЭКГ, которого трепещет порою и сам министр.

— Завидую я тебе, Сергей, — вздохнул для начала Гремин, — вон как загорел, возмужал. У тебя что ни командировка, то курорт.

Я внутренне содрогнулся, вспоминая последний «курорт» в монгольских солончаках, где два месяца гонялся за волосяной гидрой. Каменная пустыня, песчаные бури и труп проводника-монгола, рассечённый на аккуратные куски этой тварью. Чудом мы с Колей Солнцевым унесли ноги с того курорта...

— Впрочем, — сказал Гремин уже серьёзно, — отчёт я твой по экспедиции получил. Балдоржа жалко, слов нет. Отважный был человек. Я его по Хингану помню. Мы с ним за тамошним олгой-хорхоем[3] гонялись. Ещё в девяностом...

Гремин ностальгически вздохнул.

— Что образцы? — спросил я, воспользовавшись паузой.

— Генетики колдуют, — ответил Гремин, мгновенно вынырнув из глубин памяти. — Жаль, конечно, что вы только фрагмент гидры добыли.

Я вздохнул и развёл руками в том смысле, что да, жаль, конечно, но скажите спасибо, что вообще привезли хоть что-то и вернулись живыми.

— Однако, Сергей, вызвал я тебя вовсе не по монгольским делам, — сказал Гремин с неожиданной тревожинкой в голосе.

— Что на этот раз? — спросил я не без опасения.

— Ты слышал что-нибудь о проекте «Василиск»? О работах профессора Полянского?

Я старательно сморщил лоб.

— Стало быть, не слышал, — подытожил за меня Гремин. — Да это и не удивительно. Профессор был приписан к команде слиперов[4].

Я присвистнул. Слиперы! Вот оно что... Самая закрытая из тем ещё с благословенных советских времён. В нашей конторе слиперов числилось семеро. Двое за последние годы умерли. Оставшиеся пятеро исправно получали пансион с закрытых счетов "ОАЗиС«а и иногда снисходили до участия в экспериментах конторы. Разумеется, секретных.

Я не любил слиперов. Это были замкнутые, чопорные люди, обиженные на весь белый свет. Пожалуй, за исключением Вени Самошкина, тихого беззлобного алкоголика и поэта.

— И с какого бока при них этот профессор? — спросил я, искренне пытаясь поймать нить беседы.

— Слиперы, если помнишь, входят в особый транс, — терпеливо объяснил Гремин. — В этом им помогают препараты сродни сильным наркотикам.

Это был общеизвестный факт, и я согласно кивнул.

— Полянский разработал свой метод стимуляции, — продолжил Гремин. — Он вывел особый вид растений-симбиотов, способных снабжать слиперов эндорфинами, вызывающими глубокий и устойчивый транс.

— Из этих, симбиотов, получали какую-то вытяжку? — предположил я

— Нет, Сергей, — покачал лысиной Гремин, — их вживляли на тело слипера.

— На тело?! Как это?

— Очень просто, — Гремин пошарил в столе и достал початую пачку «Кэмел».

— Симбиота подсаживали на кожу, и он «пускал корни», — пояснил он, раскуривая сигаретку.

— Корни?! Бр-р. Гадость какая! — я невольно встряхнул плечами. — И что же наши слиперы? Неужели не возмущались?

— Может, и возмущались, — Гремин выпустил паровозную струю дыма. — Только люди-то они подневольные, а приказ есть приказ.

— И что же Полянский? — вернул я разговор к теме профессора. — Я так понимаю, это и есть ваша «заноза»?

— В самую точку, Серж, в саму точку, — покивал Гремин. — Только Полянский — заноза старая. Он исчез ещё в девяностых, прихватив, кстати, и все архивы. После этого тему, конечно же, свернули.

— Исчез? — искренне удивился я. — Куда это? Уж не за океан ли?

— Кто его знает, — Гремин стряхнул пепел в горшок с кактусом. — Может, и за океан. История тёмная и давняя, почитай, ей уже лет тридцать. А теперь о нашей свежей занозе.

Гремин снова пошарил в столе и на сей раз извлёк чёрный, лоснящийся на свету, планшетник.

— На-ка, полюбуйся, — протянул он его мне, открыв предварительно нужный файл.

Это были фото. Бегло пролистав их, я понял, что любоваться здесь было нечем: на нескольких из них был снят лежащий на полу человек с неестественно вывернутой рукой. На его шее виднелся длинный неровный шрам с запёкшейся кровью. Человек был, без сомнения, мёртв.

— Это Смага, — пояснил Гремин, — Точнее, Смагин Егор Ильич, рецидивист. Покончил с собой в тюремном госпитале, в одном из СИЗО Екатеринбурга.

— А мы теперь и за зеками присматриваем? — поинтересовался я.

Гремин пропустил мою иронию мимо ушей.

— При осмотре тела, — продолжил он, — в подмышечной области, обнаружен вживлённый симбиот.

Я ещё раз пролистал фотки, пока не нашёл нужной. Так и есть: на увеличенном снимке, то, что я вначале принял за дефект, оказалось крохотным растеньицем с тремя буро-зелёными листиками, смутно напоминавшими клевер. Растеньице цепко впилось в кожу покойного.

— Симбиот, к сожалению, погиб, — заявил Гремин. — Какой-то умник догадался определить труп в холодильник. Хорошо, хоть, фотографии нам переслали.

— Вы же говорили, что проект был закрыт? — спросил я, всё ещё разглядывая снимок.

— В том то и закавыка! — вздохнул Гремин. — Проект закрыт, а симбиот вот он. — Шеф постучал пальцем по планшетнику.

— Может, ошибка? Может не симбиот это?

Гремин отчаянно замотал головой:

— При вскрытии в крови Смаги нашли запредельное количество эндорфинов Q-серии. Их выделяют только симбиоты. Это первое.

— Есть и второе?

Вместо ответа Гремин взял у меня планшетник, полистал его и снова возвратил мне:

— На-ка, прочти.

На снимке я увидел фрагмент стены из белого кафеля. На ней размашисто грязно-алыми буквами было что-то написано. Я увеличил картинку и не без труда прочёл:

У привратника семь ключей

Семь ключей от заветной двери.

Я иду к ней чужой, ничей...

Не люблю, не живу, не верю...

— Стихи, — сказал я, пожав плечами, — вроде неплохие. Но больно уж мрачные. Прямо, какой-то декаданс. И при чём тут они?