Дубликат - Леонид Жилеев

— Уже ушли. Хорошо, Славя, тебе есть чем ещё заняться. Потом, если что, подключу.

* * *

Ульяна-маленькая очень торопилась в старый лагерь. Причём, судя по оттопыренным карманам, Ракета только что обчистила половину продовольственного склада. Бегом, пока вожатая и Славя обедали, пересекла площадь, заскочила на минутку в свой домик и побежала дальше по аллее к калитке.

У калитки столкнулась с Семёном и сестрёнкой. (Вот так — с сестрёнкой, без кавычек, почему нет? К тому же обе были не против.) Торопилась, поэтому только крикнула на бегу: «Привет!» — и побежала дальше, махнув рукой.

— Ульян, ночевать-то придёшь? — успел крикнуть вслед Семён.

— Я ещё подумаю! — отшутилась маленькая на бегу, перед тем как скрыться за деревьями.

Семён пожал плечами: «Ну, хотя бы подумает».

С внешней стороны забора от калитки на север, к автобусной остановке, вела подзаросшая, но всё ещё хорошо заметная тропинка.

— А нам, Рыжик, туда. На остановке я всегда просыпался в этом мире, на остановке я себя осознал — с неё мы и начнём. Там меня всегда встречала улыбчивая синеглазая Славя: «Привет! Ты, наверное, только что приехал?»

Маленькая же, добежав до старого корпуса, выгрузила на стол в бывшем кабинете начальника лагеря содержимое своих карманов. (Конфеты-батончики «Волейбол» — полпакета; яблоки средние зелёные — две штуки; ватрушки с творогом, остававшиеся в столовой от завтрака, — две штуки, завёрнутые в «Пионерскую правду»; лимонад «Буратино» — одна бутылка: лимонад, правда, пришлось нести в руках, в карман он не поместился; расчёска — одна штука.) Посмотрела на образовавшуюся кучку. Удивилась сама себе: как только донесла? И отправилась наверх. То есть на самый верх: поднялась на второй этаж, там по вертикальной лестнице на чердак (люк оказался открыт, а то Ульянка не могла вспомнить, в каком состоянии его оставили, и боялась, что он заперт), вылезла через слуховое окно на крышу. На крыше осторожно поднялась по скату, цепляясь левой рукой за обрамление слухового окна, пока наконец не оказалась на самом коньке. Посидела на корточках, привыкая, медленно встала на ноги, огляделась поверх деревьев и сняла с шеи бинокль.

За бинокль пришлось выдержать отдельный торг с кибернетиками. Помогли только обещания вернуть прибор сегодня вечером и до конца смены не приближаться к клубам ближе чем на двадцать метров.

Стоять на коньке было трудно и даже Ульяне страшновато, но вид в бинокль того стоил. Река, искрящаяся на солнце, и нитка моста над ней от берега до берега. Лес в противоположную от реки сторону лагеря: сперва светлая зелень листвы, дальше — отдельные острова тёмной хвои, ещё дальше — острова сливаются в сплошной хвойный массив до самого горизонта. Поля, разрезанные пополам узкой и прихотливо извилистой лентой шоссе. Лагерь, стоящий на стыке леса, реки и полей. А в лагере площадь, и на ней Генда как на ладони, тут же Лена с книжкой, пляж, а на нём вожатая и купающиеся октябрята, Мику, подметающая остановку (вожатая отправила), и гости, вышедшие из леса на шоссе и повернувшие к остановке же — сейчас они с Мику друг друга увидят. Ульяна перевела бинокль и ещё раз посмотрела вдоль шоссе. Где-то там, на том конце дороги — райцентр, вокзал, поезд, дом и мама с папой. Попыталась вспомнить лица родителей, свою квартиру и комнату в ней и почему-то не смогла.

* * *

Мику на своё несчастье пробегала мимо столовой в тот момент, когда оттуда вышла вожатая.

— Хатсуне! Что у тебя сегодня по графику? Впрочем, неважно. Нужно подмести остановку, а Славе некогда. Сейчас получишь у неё на складе метлу — и вперёд.

И ушла, не слушая возражений.

И вот Мику пришлось вместо прохладного кружка идти разминаться с метлой на солнцепёке автобусной остановки. Сперва честно подметала, потом от скуки представила себя ведьмой на помеле, потом попыталась вообразить танец ведьмы: в этом лагере не было Саши, и здешней Мику, чтобы заполнить вакуум, система когда-то добавила хореографический талант. В общем, когда танец закончился, на остановке обнаружились двое зрителей — гости.

— Мику, нам очень понравилось. Это была самая весёлая ведьмочка на свете.

— Здравствуй, Сене… Сем… Ну не могу я! Ульяночка, можно мне твоего мужа звать Сенечкой?

Мнением Семёна девушки не интересовались. А Семён опять вздрогнул. Нет, в его лагере Мику тоже, бывало, звала его Сенечкой, но там Семён к этому привык и не реагировал. А тут каждый раз как будто что-то простреливало в голове. Что-то, что он не успевал отследить.

— Ну что с тобой делать, Мику? Зови, если иначе не получается. А то я всё Сёмкой и Сёмкой. И Занудой ещё иногда.

— Иногда? Я понял, спасибо, любимая. Два раза в час — это значит «иногда».

И понеслась… Семён и Ульяна-большая откровенно наслаждались этой пикировкой. А Мику сначала испугалась того, что стала причиной семейного скандала, а потом положила метлу на асфальт, отошла к остановке, присев там на деревянную скамейку (два вкопанных в землю обрезка бревна и доска между ними). И так же, как Персуновы только что любовались её танцем, стала любоваться спектаклем. А в том, что эта перепалка была именно спектаклем, не было никаких сомнений.

— Ребята, может… пьесу какую поставим, пока вы здесь? Хотя… вы же в субботу уйдёте?

— В воскресенье после обеда, Мику. Но всё равно толком ничего не успеем, а халтурить не хочется…

Семёна после дня Нептуна уже ничего не пугало, а Мику очень обидно было ощущать свою бесполезность в лагере. Так и родился этот диалог.

— Мику, ты закончила здесь? А то мы помочь можем.

— Нет, ребята, спасибо. Я уже всё.

Мику спрятала метлу за гипсового пионера, улыбнулась гостям и упорхала. А гости пошли дальше, мимо клубов на площадь.

— Вот такой вот она человечек — Мику. Во всех лагерях, где я побывал. Разница, конечно, чувствуется, но всё равно никогда и нигде ничего, кроме позитивной улыбки, не вызывает. Хотя это её надо понять и к ней надо привыкнуть. А пока не привыкнешь, общаться с Мику, конечно, утомительно. Но это ты и сама знаешь.

Персуновы гуляли по лагерю до ужина, повторяя маршруты Семёна и проходя по памятным ему местам и под Семёновы же комментарии. А под конец прогулки, отвечая на вопрос, зачем ей это нужно, Ульяна ответила:

— Понимаешь, Сёмка. Меня-то ты знаешь, можно сказать, с пелёнок. Говорят, что в женщине должна быть загадка, а я у себя для тебя даже никакой загадки не оставила. А тебя я тоже