Дубликат - Леонид Жилеев

— Одна-одна, — Женя уже успокоилась и не рычала, а тихо и неожиданно уютно поскрипывала. — Лена только характеристики действующим лицам придумала, а я вообще на клавиши давила.

— Я, собственно, зачем пришёл, девочки. Подарите мне один экземпляр, пожалуйста.

Собственно, просьба Семёна ни у кого возражений не вызвала. Один экземпляр был собран по листочкам и торжественно вручён. Правда, дальнейшее действие Семёна девочек несколько озадачило. Попросив у Жени ручку, он вручную пронумеровал все страницы, что было понятно, а на последней странице, уже после текста, написал: «Узел № 15» и ещё несколько цифр, которые очень походили на дату, если бы не год: две тысячи седьмой.

— Вот так. Теперь не пропадёт, — непонятно произнёс, отвечая на немой вопрос в глазах Лены. — Ладно, пойду я дальше, девочки. Будет помощь нужна — обращайтесь. И это, будущих артистов не пугайте. А то сразу убегут, а вам до обеда труппу набрать надо.

Семён встал, покрутил головой, углядел в одном из шкафов несколько пустых канцелярских скоросшивателей, спросил у Жени: «Можно?» И, получив в ответ взмах рукой: «Можно-можно, только проваливай», взял один, вложил в него текст и направился к выходу. Открыл дверь, сделал шаг на улицу, а уже с крыльца…

— Ну, встречайте самых смелых.

Пропустил в библиотеку Катю с Викой, прикрыл за ними дверь и ушёл.

Будущие звёзды больших и малых академических театров несколько секунд молчали, глядя на администрацию театра, а потом Катя, пересилив накатившее волнение, спросила:

— Здравствуйте, а кто в артисты записывает?

Семён по дороге в спортзал завернул ещё раз к информационному стенду, посмотрел на спины читающих пионеров, кивнул сам себе: «Ай да Мику!» Подумал ещё, что это не его собственная записка «…не просто так!», этот текст поубойнее будет.

В тренерской Семён, обнаружив, что стопка матов освободилась, уже привычно залёг на неё, глянул, вывернув шею, на сидящую за столом Ульяну. Та что-то писала в своей рабочей тетради, тут же на столе лежала логарифмическая линейка, тут же лежали две раскрытые тетради бабы Глаши. Полюбовался выражением Ульяниного лица: внешне серьёзно-упрямым и в то же время с то и дело проскакивающими хитровато-озорными проблесками в глазах. Как будто Ульяна только что придумала очередную свою шкоду и сейчас работает над её воплощением в жизнь.

— Рыжик, как освободишься, свисти.

— Хорошо, Сёмк, а пока не мешай. Тут ещё гора работы. Если хочешь помочь, принеси мне обед. Пожалуйста.

XII. Невостребованное откровение

— Ну как успехи? — первое, что спросил Семён у Лены, столкнувшись с ней на выходе из столовой. — Много записалось?

— Не очень, — Лена коротко посмотрела на Семёна и опять опустила глаза. — Но достаточно.

— Понятно всё. Когда репетиция?

— Через час.

— Ну, удачи вам тогда.

Делать Семёну было решительно нечего. Он без цели бродил по лагерю и не мог решить, куда ему податься. Запираться в медпункте с Виолой и Анатолием и размышлять о том, как поступить, ему не хотелось. Всё-таки чувствовалась разделявшая их дистанция. Тот произошедший много лет назад выстрел из выключателя, стёрший Семёну память, не прошёл бесследно. И дело даже не в потерянных воспоминаниях, а прежде всего в установившейся дистанции.

Как ни странно, но с бабой Глашей в обеих её ипостасях такой дистанции не чувствовалось: ни как с бабой Глашей, ни как с Глафирой Денисовной. Баба Глаша, хоть и осталась человеком по происхождению, безоговорочно считала себя частью здешнего мира. Эти же обитатели медпункта, как сейчас начал понимать Семён, всегда занимали позицию внешней силы. Доброжелательно-пристрастной, охраняющей мир бесконечного лета от посторонних воздействий, но внешней. Даже несмотря на то, что они оба были, как выразилась в письме баба Глаша, «детьми тумана», они оба сохраняли память и личности своих оригиналов-людей и даже сами себя ощущали здесь инородными телами. И агрессивная сексуальность Виолы, и симулируемая Анатолием олигофрения были в том числе и способами сохранения дистанции с обитателями лагерей. «Не повезло, — мысленно посочувствовал Семён, — хотеть вернуться и не мочь. А могли бы уплыть через теплообменник, но что-то держит. Может, обязательства, может, что-то ещё. Так, я опять завис. Вернёмся к реальности».

Медпункт отпадал.

Идти к себе в спортзал значило мешать Ульяне-большой, которая надолго застряла за работой. Ещё и пожаловалась:

— У бабы Глаши был мозг, вот она всё, что мне нужно, и прописала только в самом общем виде и успокоилась. Мол, дальнейшее очевидно. А мне теперь приходится пробираться сквозь её мысли и искать решение конкретно нашей задачи. Голова пухнет. Так что ты не мешай мне, Сёмк. Ты тоже мозг, но в этих вещах я лучше тебя разбираюсь.

Здешних пионеров не хотелось смущать. Всё-таки присутствие малознакомого постороннего взрослого их сковывало. Может, только кроме самых старших и самых мелких… Но у старших были свои дела, а младших Славя организованно увела на пляж.

Семён ещё побродил по территории, посмотрел на шестерых пионеров, играющих в футбол в одни ворота, подслушал через открытое окно музыкального кружка, как свеженабранные артисты пытаются читать «Костёр», разобрав его по ролям, и уже решительно отправился в сторону пляжа.

* * *

Славя. Славя почему-то стеснялась Семёна. Никогда и никого в жизни не стеснялась, а тут такое неудобство. Лежала себе на пляже, попутно купание части младшего отряда (не было только Артёма: он наступил на острый сучок, и доктор запретила Артёму сегодня лезть в воду) контролировала — сегодня Славина очередь. А тут пришёл Семён, поздоровался, разделся и улёгся на песок в самой верхней части пляжа — там, где на него падает тень от берёз. И вроде бы и не смотрит в Славину сторону даже, больше за октябрятами следит, как будто это он здесь сегодня дежурит, или вообще глаза прикроет и дремлет, и расстояние-то до него метров двадцать, никак не меньше. А такое чувство, будто руки и ноги эластичной лентой связали, и каждое движение неловким, некрасивым получается, и ощущение, как будто тебе спину сверлят взглядом. Хочется сходить и окунуться, а почему-то неловко. Если неловко окунуться, то, может, подойти и побеседовать о чём-нибудь? Но нет, подойти тоже неловко.

Вот у октябрят — у тех никаких комплексов не наблюдалось. Половина с визгом скатывается по горке в воду, а несколько человек подошли к Семёну, присели рядом с ним на корточки и о чём-то с ним беседуют. Славя даже заревновала чуть-чуть. С малышнёй она обходиться умела, и малыши её чужой не считали, но чтобы сами, по собственной инициативе, без вопросов и просьб с