Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

множились, и всё переросло в мировые войны. Мир смертных от этого больше всего страдал. Просто в мире бессмертных не так просто отплатить обидчику. Мы же бессмертные, а мир бессмертных подпитывает наши силы. В мире смертных мы более уязвимы, а боги и вовсе зависят от своих народов. Да и мы все зависим от существования этого мира. Была у нас раньше парочка богов, Чанваша̀р и Айвасарѝта, — рассказа давался Ирресу нелегко, но после того, как Лирка едва не умерла, события прошлого уже не казались такими страшными. — Чанвашара интересовал только его народ. Крайне высокомерный и самовлюблённый тип, желал быть лучшим среди богов. Айвасарита тогда была миленькой, нежной и даже нравилась мне. Родители поставили их в пару, но Сариту очень обижало, что Чан не только не уделял ей внимание, но и ещё очень пренебрежительно относился к ней, считал глупой, недалёкой и вообще просил Родителей дать ему кому-нибудь поумнее. Мне её было жаль. Тогда она действительно было хорошей. Это потом неправильные поступки и нежелание признавать свою вину изменили её, сделали такой… какая она сейчас. Чанвашар создал наагашехов. Их сейчас не существует, но тогда многие боги были возмущены, что Чан поступил неправильно, создав такую опасную расу, это, мол, угроза самому миру. Родители тоже были недовольны, Чан же считал, что ему просто завидуют потому, что никто не в состоянии сотворить ничего подобного. Но Айвасарита была неглупой, она прекрасно разобралась в его творении, создала по подобию нагов, ещё и в разработку Чан внесла своё дополнение. Тот, конечно, был в ярости. В итоге, конфликт, который развернулся между ними, перерос в глобальную войну, которая объединила всех, кто когда-то на кого-то был обижен и имел какие-то претензии. Я сперва не участвовал в ней, а вот Истаридану пришлось, потому что Великий Хоётор стал ареной боевых действий.

Повисла недолгая тишина. Иррес собирался с силами, чтобы приступить к самой неприятной части повествования.

— Ему это не нравилось, но он боялся за свою страну, за свой народ, хотел их защитить и объединился с теми, кто, как ему казалось, сильнее и рассудительнее. Выступил на стороне Чанвашара. Тем более, что поступок Сариты Истаридан считал ужасно неправильным. Но до определённого момента в битвах участвовал мало, оборонялся больше. А потом Зоэрад уничтожил народ нашего друга Ояннодера. Он ненарочно это сделал. Вызвал бурю в океане во время битвы, и вода накрыла остров, где жили смертные Ояннодера. Ояннодер вообще не участвовал в войне. Он допустил много ошибок при создании своего народа, и тому было очень тяжело выживать в мире. Мы с Истариданом много ему помогали, он очень хорошо заботился о своих смертных и всё ждал, когда родится более сильное поколение, уже способное не выживать, а жить в этом мире. Но потоп их погубил и Ояннодер исчез вместе с ними. Я тогда ушёл искать его. Боги обычно не исчезали сразу, они засыпали и спали многие тысячи лет до того момента, когда действительно умрут. А Истаридан решил отомстить Зоэраду той же монетой и проклял его народ, народ, который я считал своими младшими братьями и сёстрами. И те начали умирать. Я… — голос Ирреса оборвался. — Я не понимал, как мой друг мог сделать больно мне. Я был очень… Я просто не понимал, что происходит. Чувствовал себя… ужасно. Мне хотелось, чтобы он понял, понял, что именно сотворил, ощутил мою боль, как свою… Мне хотелось отомстить и за детей мира, но больше за нашу разрушенную дружбу. Тогда мне казалось, что это справедливо. А потом, когда я убил их всех, всю правящую семью Хоётора и смотрел, как Истаридан бьётся в рыданиях и пытается их оживить, понял, что сотворил… что-то не то, — каждое слово давалось с трудом. — Я смотрел на свои руки, и, мне казалось, что они красные даже тогда, когда совершенно чисты. Я помнил каждую жизнь, которую тогда оборвал. Мы… мы все тогда были очень юными, как сам мир. Может, нам не хватало мудрости, опыта, понимания, что месть только множит обиды… Не хватало контроля, было слишком много эмоций… Не знаю! Наэш говорит, что мы были слишком юными и не было никого, кто мог бы поделиться с нами жизненным опытом, историей того, к чему может привести такая месть. Это же было самое начало истории мира, и мы не знали ни ошибок, ни удач. Не знаю. Я убил их. А потом начал чувствовать, что с моим разумом что-то происходит. Не сразу обратил внимание. Мне было не до того, я боролся с проклятием детей мира, пытался обратить его вспять и изменить, чтобы они всё же остались живы. Нам это удалось, но теперь я участвовал в каждом сражении, в которое шли мои смертные братья. И с каждой новой смертью мой разум искажался, я всё сильнее жаждал мести, обида пожирала меня, я жаждал… победить. Тогда мне казалось, что с победой я наконец успокоюсь и мой разум вернётся ко мне, а обида исчезнет. Я постоянно искал столкновения с Истариданом, Исхедиаром или Ссадашилием — виновниками бедствий детей мира. Я отомстил Исхедиару и Ссадашилию, сделав их слабыми и беспомощными. Но не мог никак остановиться в сражении с Истариданом. Он… был моим другом, и это злило меня ещё больше. После того, как он отказался от своего разума, наши битвы стали ещё злее. Но боги покинули Хоётор, а безумных духов было куда больше. Истаридан не справлялся с нами и в конце концов просто куда-то исчез. А я так погряз в безумии, что его судьба перестала меня волновать. Впрочем, меня тогда вообще мало что волновало. Да я ему вроде как… отомстил.

Повисла тишина. Гнетущая, не очень приятная. Каждый переживал рассказ древнего духа по-своему.

— Эту историю следовало бы записать для потомков, — наконец сказал Риш, прижимаясь щекой к макушке Лирки. — В назидание.

Иррес недовольно дёрнул ушами.

— Было бы там что записывать! У потомков вопросов будет больше, чем слов в самом предании. Наэш меня ими едва не задушил! Почему вы сошли с ума? Может, поэтому? Или поэтому? А как Истаридан объяснил свой поступок? Он же знал, что ты любишь это народ… Почему он отказался от своего разума? И кучу других вопросов, ответы на которые я не знаю.

Лирка посмотрела на студенистое тело «шапочники» и решила, что раз Иррес смог рассказать о болезненном прошлом, то выдержит и то, что она сейчас скажет.

— Это