Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Я дождался, пока вода закипит, снял чайник и продолжил:

— Ты помнишь отчёты из Мира живых о детях, которые рождаются с золотыми глазами. О чём это говорит?

— О том, что твой свет настолько сильно меняет душу, что даже после перерождения его след в той или иной мере остаётся с ней.

— Правильно.

Я залил чайные листья кипятком, тут же слил первую воду и залил их снова.

— А теперь представь, что Импи начал делать что-нибудь похожее не тогда, когда всё уже полетело по пизде, а за несколько тысяч лет до того, как человечество вообще всерьёз полезло к звёздам.

Я откинулся на спинку кресла.

— Мне даже не нужно, чтобы через десять тысяч лет каждый человек ходил с золотыми глазами. Золотооких к тому времени вообще могло уже не остаться в том виде, в котором они существуют сейчас. Это неважно. Важно другое: за эти тысячи лет они успели бы воспитать детей, учеников, подчинённых. Те воспитали бы следующих. Созданные ими порядки пережили бы своих создателей, привычки превратились бы в традиции, а традиции — в норму.

Я сделал глоток чая.

— Один достойный правитель рано или поздно умрёт. Но если он успел построить работающую систему, воспитать преемника и приучить несколько поколений к тому, что людей не надо жрать ради собственного удобства, после его смерти всё это не обязано мгновенно исчезнуть.

Я слегка покрутил чашку в ладонях.

— И вот спустя несколько тысяч лет человечество начинает расселяться по галактике. Только с Земли к звёздам летят уже немного другие люди. С другой культурой. С другими представлениями о власти, ответственности и о том, зачем вообще существует государство. И они всё это тащат с собой на новые планеты. Не искры. Не мои золотые глаза. А то, чему их учили тысячи лет.

Несколько секунд я смотрел на поднимающийся над чашкой пар.

— А потом приходит Старая Ночь. Варп-штормы, изоляция, голод, псайкеры, развал связей между мирами — весь тот пиздец, который всё равно невозможно было бы отменить одним хорошим воспитанием.

Я пожал плечами.

— Какие-то миры всё равно погибли бы. Где-то людей сожрали бы демоны, где-то орки, где-то они сами совершили бы какую-нибудь феерическую глупость. Я не настолько оптимистичен, чтобы считать хорошее общественное устройство универсальной защитой от апокалипсиса.

Поставив чашку на стол, я продолжил:

— Но вот в то, что Земля обязательно должна была превратиться в сборище техноварваров, режущих друг друга за каждый клочок территории, я не верю. Как и в то, что тысячи человеческих колоний обязательно должны были при первой же длительной изоляции скатиться в людоедские диктатуры и мясорубки для собственного населения.

Я посмотрел перед собой, туда, где во внутреннем мире на троне сидел Анафема.

— Вот что я делал бы на месте Императора. Начал бы задолго до того, как человечество полезло к звёздам. Не пытался бы потом собирать осколки цивилизации по всей галактике, а заранее сделал бы всё возможное, чтобы с Земли туда улетели уже другие люди.

Я усмехнулся.

— Ты называешь мою возню с этими городками бессмысленной. А я как раз занимаюсь тем, чем, на мой взгляд, Императору следовало заняться ещё тогда, когда у него впереди были тысячи лет и одна-единственная планета.

Помолчав несколько десятков секунд, я продолжил.

— Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сколько судьба вообще отмерила мне жизни в этой вселенной. Но мне бы хотелось оставить после себя что-то по-настоящему здоровое и устойчивое.

Я покрутил чашку в ладонях, глядя на остатки чая.

— Вдруг через сотню лет из гарганты вырвется какая-нибудь хтонь и сожрёт меня. Ну и пусть. Лёжа потом в темноте лимба, я хотя бы буду знать, что города продолжат жить, люди не перегрызут друг другу глотки, а всё моё детище без своего великого создателя не превратится в очередной пиздец.

Я усмехнулся.

— Вот эта мысль меня действительно будет греть. И одну жизнь, и десять перерождений спустя.

Анафема ничего не ответил.

Он всё так же сидел на троне, но привычного раздражения в его лице уже не было. Скорее задумчивость. И ещё что-то, что я бы с некоторой натяжкой назвал расстройством.

Я не стал лезть глубже.

Судя по всему, моя критика Импи всё-таки задевала его сильнее, чем обычный спор о разных взглядах на жизнь. Что именно в моих словах так его цепляло, я не понимал. Да и лезть к нему в голову, если честно, особого желания не испытывал. Захочет поговорить — сам откроет рот.

Допив чай, я выплеснул остатки на каменный пол, поднялся с кресла и вернулся к пентаграмме проверять проделанную работу.

Без болтовни Анафемы с проверкой я справился за пару часов. Теперь я стоял возле кокона и рассматривал красные глазищи, которые Пустой вперил в меня.

— Признаюсь честно, мне бы хотелось как следует тебя помучить, мистер Паучок. Однако я не садист, так что пожелаю тебе удачного перерождения.

Я резко пробил светящийся кокон и вогнал в брюшко Пустого специально подготовленный трубчатый кинжал. Из отверстия на конце почти сразу выступила густая чёрная кровь. Сначала она падала на камень редкими тяжёлыми каплями, затем побежала тонкой непрерывной струйкой и вскоре добралась до первого выточенного в полу желоба. Дальше оставалось только ждать, поэтому я вернулся к креслу, устроился поудобнее и принялся наблюдать за работой ритуала.

Кровь медленно расползалась по рисунку. Добравшись до первого разветвления, поток разделился надвое, затем ещё раз, постепенно заполняя всё новые линии. Пентаграмма, до этого почти терявшаяся на фоне каменного пола, начала проступать всё отчётливее. Один за другим темнели выскобленные желоба, кровь заходила в знаки кидо и перемешанные с ними символы других известных мне систем. Процесс шёл медленно, и довольно долго вообще ничего не происходило, но стоило заполниться последнему участку рисунка, как один из знаков едва заметно дрогнул красным светом. За ним отозвался соседний, потом следующий, и вскоре слабое свечение уже прошло по всей пентаграмме. Надписи не горели постоянно, а мерно разгорались и затухали, отчего вся конструкция напоминала огромное сердце, растянувшееся по каменному полу зала.

Я невольно подался вперёд, когда первое изменение произошло уже с самим Пустым. Из его груди медленно выскользнула крошечная светящаяся точка, на мгновение зависла над телом, а затем поплыла вверх. Спустя некоторое время за ней последовала вторая, потом третья. Поначалу светлячки появлялись по одному и с большими промежутками, но с каждым новым толчком красного света ритуал словно набирал ход. Промежутки сокращались, отдельные огоньки сменились десятками, а